Судьба животных. О лошадях, апокалипсисе и живописи как пророчестве

Для Франца Марка же, разумеется, если кто-нибудь содрогается и трясется, стоя перед его картиной, — это несомненный признак душевного здоровья. Предстоять перед этой его картиной и понимать, что это — извержение необусловленного во вселенную обусловленного, значило бы узреть реальность картины — узреть то, чтобы она хочет сделать видимым. Поэтому для того, чтобы ужаснуться картине, на самом деле требуется исключительное душевное здоровье. Здоровье в древнем значении слова. Здоровье в том смысле, чтоб в тебе обретались глубины, которые уводят вниз и соприкасаются в твоем собственном бытии с пространствами, где твое собственное бытие идет внахлест и смешивается с тем самым, что внутри твоей собственной души обретается по ту сторону тебя самого.

Быть здоровым в этом древнем смысле значило бы откликаться на картину Франца Марка физически — почти как если испытываешь страх Божий. Кое-кто, доведись ему или ей увидеть картину Франца Марка по-настоящему, мог бы начать блевать, раздирать на себе одежду и царапать себе лицо. В этом было бы ого-го сколько смысла, хотя, безусловно, это было бы совершенной бессмыслицей для базельцев и других посетителей Базельского художественного музея — людей, которые зашли сюда хорошо провести время, «посмотреть искусство», а потом выпить чашечку кофе и скушать мягкую булочку в одном из отменных кафе при музее или в окрестностях. Такие люди не стерпели бы женщины, что встала бы перед «Судьбой животных» и разодрала бы свои одеяния в клочья, превратила бы одежды свои во вретище и стала бы осыпать волосы и все лицо свое пеплом, издавая при этом гортанные вопли, и это ее ужасное и пронзительное стенание эхом пронеслось бы по белоснежно-стерильным залам Базельского художественного музея — пронзительный вопль, от коего стекло лопалось бы, а умы других посетителей музея исполнились бы смятения и неистовства — неистовства, которое нет-нет да и ввергло бы их вдруг в изъявления их собственного безумия, собственного нисхождения во прах и вретище, собственной одержимости, и вот они принялись бы носиться по залам Базельского художественного музея, срывая со стен картины и швыряя на пол скульптуры в диких приступах уничижения, жалости и самопоругания, какие подобают их положению, истинному положению их и нашей же человечности — подобают судьбе, которая для нас общая, общая для нас всех, для всех животных.

XVI. Пророческая картина есть апокалипсис. Откровение

Что в Базельском художественном музее произойдет какое-нибудь такое событие — весьма маловероятно, если не сказать больше. На одной из страниц этой своей причудливой книжки — «Апокалипсиса» — Д. Г. Лоуренс говорит, что люди сегодняшней цивилизации — тонкие, как лист бумаги. У них множество разных познаний и интересов, они более или менее терзаемы скукой и омертвением от мира — или чего угодно, что перед ними маячит и поглощается, а это куча визуальной информации, куча аудиальной информации, целая гора данных — столько всякого увлекательного и не очень.

Что могло бы заставить таких вот людей, как мы, подлинно ужаснуться? Не испугаться или расстроиться, а испытать настоящий ужас? Не страх за собственные жизни в момент смерти, когда мы неизлечимо больны или попадаем в аварию на дороге. Не чисто физический страх перед каким-то вероятным насилием, а ощущение ужаса перед ошеломительной драмой самой жизни. Страх не смерти, но жизни. Страх в смысле переполненности ощущением того, насколько значима жизнь. И эта значимость порождает трепет — трепет, пронизывающий все твое существо до самых корней.

Какой нужен жизненный мир и какая нужна цивилизация, чтобы открыто задаться вопросом о жизни — и перед ней ужаснуться? Остановиться на этом вопросе и вострепетать? Какова вероятность, что сегодняшний человек поймет этот вопрос в принципе, разглядит в этом вопросе вопрос, будет способен на что угодно иное, кроме как отшутиться от вопроса про «что есть жизнь», поиздеваться над ним или заскучать? В большинстве своем люди способны разве что стоять перед картиной Франца Марка в Базеле и умеренно кайфовать от цветов и масштабов картины — а она довольно большая и смелая по цветам и дизайну, цветовые потоки там будто простреливают навылет тела животных, которые в абстрактных формах запечатлены на холсте.

Поглядев на картину секунд десять, ощущаешь позыв отвернуться, пока не наскучило. Вон там, в паре метров, — еще одно полотно. И вот, скука тянется от полотна к полотну, от одного экспоната к другому. Но очень уж сильно бранить современного человека тоже не стоит. Да и как нам вести себя пред лицом произведения искусства? Мы не знаем. Не знаем, как стоять или как смотреть, о чем думать. Да и откуда нам? Зачем мы вообще приходим в музей? Для нас это такой ритуал. Но этот ритуал как будто утратил свой изначальный смысл.