Судьба животных. О лошадях, апокалипсисе и живописи как пророчестве

Франц Марк и вправду был настолько сосредоточен на будущем, настолько жил возможностью будущего, что тревожился — а вдруг этот аспект его искусства покажется откровенной утопией. Этот страх Марк выразил в письме к Марии, отправленном 22 декабря 1914 года из Мюльхаузена. «Боюсь, что люди объявят мои мысли прекрасными, но чересчур утопичными, — возражение, которое я буду оспаривать со всей страстью». Здесь Франц Марк говорит не о том опасении, что его надежды на будущее чересчур оптимистичны. Марковы надежды на будущее были удивительно оптимистичны, и этих своих надежд он, нужно полагать, не оставлял до последнего. Вплоть до самого дня, когда под Верденом его настигла смерть, он полагал, что geistig прыжок — духовный прыжок вперед — не просто весьма вероятен: такой прыжок неизбежен и вот уже маячит на горизонте.

Марк боялся не за собственные надежды — он боялся того, что другие люди могут его надежд не понять. Он боялся, что люди сочтут его прекрасные идеи чересчур утопическими, поскольку не знают, как можно эти идеи претворить в жизнь в реальном мире тогдашней эпохи. Марк боялся, что люди навесят на его идеи этот ярлык — они «утопические» — чтобы пренебречь ими, отбросить их прочь. Боялся, что люди истолкуют его взгляд на вещи превратно и решат, что он-де размышляет о далеком будущем. Но Марк видел будущее иначе. Он рассматривал будущее как своего рода прямо-сейчас непосредственность.

Марк чувствовал, и весьма глубоко, что претворить в жизнь его прекрасные идеи очень даже возможно, что они никакие не утопические — и именно потому, что предельно конкретны. Себя Франц Марк воспринимал не как утописта, а как холодного реалиста. Удивительно, но в этом — изюминка его «футуризма». Глядя на мир сквозь призму своего холодного реализма, он полагал, что повсюду видит пузырьки духовного брожения. Тот лобовой реализм, с которым он рассматривал Дух, — обычно удел пророков. «Взгляни, — твердил он нам, — оно настоящее. Оно здесь, прямо перед тобой». Марк потому и был футуристом, что полагал, будто реальность духовного мира столь близка к поверхности, что вот-вот взбурлит и начнет извергаться — завтра или сегодня после обеда. Прямо сейчас.

В том же письме из Мюльхаузена Марк заявлял еще следующее: «Сам я могу пытаться реализовать свое понятие будущего только в живописи, но весьма пылко надеюсь, что кто-нибудь сумеет реализовать его также в литературе, философии и образе жизни — хотя бы для небольшого круга людей; этот небольшой круг сделает больше, чем если пришли бы в движение неуклюжие массы». Такой вот, можно сказать, экстремальный авангардизм. В ту эпоху и в той среде, где вращался Франц Марк, — художнической среде начала XX века — чем-то необычным подобный авангардизм не был. В том же письме Марк объявляет, что собственные картины для него «реализовывают его понятие будущего». Но для нас совершенно не очевидно, каким таким образом рисунки красных коров и синих лошадей «реализовывают будущее». Что это за реализация, и как она связана с грядущим?

Прочтя, что картина может «реализовывать будущее», мы сразу же вспоминаем про то знаменитое полотно Марка — «Судьбу животных». Марк, как мы знаем, и сам поражался тому, насколько эта его картина будто бы предвосхитила реалии Первой мировой — войны, которая на момент ее написания еще пока не разразилась. Картина заглядывала вперед. Но в комментарии, который дает в письме к Марии Франц Марк, предвидение будущего или какие-то предсказания — не самое главное. Марк не говорит, что картины могут предсказывать будущее. Он говорит, что картины, в частности его собственные картины, — сами и есть реализованное будущее. Он утверждает, что картину вроде «Судьбы животных» нужно в каком-то смысле рассматривать как реальное будущее, присутствующее здесь в настоящем. Картина реализует будущее, делает его реальным. Буквально.

XV. Пророк — что это конкретно такое? Что это значит на самом деле — жить, как пророк, изрекать пророчества, видеть будущее, прошлое или настоящее? Что такое пророческая картина?

Итак, можно сказать, что Марк рассматривал собственные картины как предъявителей будущего. Они предъявляли смысл будущего в настоящем. Они не предсказывали, что случится, не были предсказателями будущего. Прорицателем, сивиллой или оракулом Франц Марк себя не считал. Но Марк таки полагал, что пространство живописи — оно оракульское, если понимать этот термин в его подлинном древнем значении. Вопреки тому, как мы склонны думать сейчас, древние оракулы в Дельфах и прочих локациях по всему эллинскому миру — отнюдь не места, где предсказывали судьбу, ну или это не главное.

Все происходившее в Дельфах зачастую описывают и рассматривают как такой грандиозный лохотрон. Оракулу несут деньги и всяческие богатства, и Оракул делает предсказание — настолько туманное, чтобы клиент трактовал его как угодно. Обычное жульничество с предсказанием судьбы, как оно существовало веками. Разумеется, в какой-то мере эти игры имели место и в Дельфах. Там была замешана политика. Были замешаны деньги и власть.