Судьба животных. О лошадях, апокалипсисе и живописи как пророчестве

Мы также знаем, что Марку часто вспоминались начальные строки Библии — что его завораживал рассказ о творении. Знаем, что Марку хотелось образно выразить, например, такие вот строки — а это одни из первых строк, с которыми сталкивается читатель первой же главы книги Бытия: «Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною, и Дух Божий носился над водою. И сказал Бог: да будет свет. И стал свет». Поэтому с тем же успехом можно сказать, что рисунки Марка, которые про «раздор», суть попытка облечь в визуальную форму это начальное творческое потрясение, рассечение пустоты, явление света во тьму, извержение вида в безвидность.

И вот после этих начальных этапов творения — после рассечения пустоты, явления света, установления тверди и условий для жизни — начинают появляться живые существа. Появляются киты, рыбы и летающие создания. Создания, которые появляются, извиваются, скользят, пресмыкаются и размножаются. Гиганты и создания глубин. Затем пришел черед созданий земли, которые принадлежат не пустынной глуши и не глубинам, — укрощенных и одомашненных. «И сказал Бог: да произведет земля душу живую по роду ее, скотов, и гадов, и зверей земных по роду их. И стало так. И создал Бог зверей земных по роду их, и скот по роду его, и всех гадов земных по роду их. И увидел Бог, что это хорошо».

Множество самых разных ученых много раз отмечали, что есть одна такая необычная штука в иудейском писании — текстах и документах, которые в итоге свели воедино и канонизировали как Библию, — что эти писания чем-то необычны для своего времени и контекста, то есть для ситуации бронзового/железного века и средиземноморских/ближневосточных цивилизационных структур, а именно тем, что эти писания раз за разом подчеркивают, что их Бог, который является под разными именами и в разных обличьях, что этот Бог — это Бог заботливый, Бог, который неизменно печется о том, что сотворил, который может называть и именовать творение «хорошим».

Не заблуждайтесь: Бог иудейского писания есть Бог ужасный в том самом ключе, в каком этот ужас описан выше. Это Бог, заставляющий пустыню Кадес сотрясаться, дрожать и скакать подобно тельцу. На этого Бога не можно смотреть человеку, потому что человек не может увидеть этого Бога и остаться в живых. Не смотрите на Бога! Потупите взор свой — физический взор и мысленный. Все вообще взоры. Этот Бог ужасен. Но еще этот Бог — Бог заботливый, Бог ошеломительно-непостижимой заботы. Бог есть источник — ужасный, внушающий трепет источник вспарывания мироздания, чтобы вообще что бы то ни было начало быть, и этот же Бог — невероятная нежность в сердце открытой раны; нежность, в которой являющееся на свет уже в момент своего явления есть то, что можно оплакать, что можно приласкать, приютить, о чем в его пламенеющем страдании можно позаботиться. Ужасный Бог первобытной ярости есть в том же деянии и Бог абсолютной кротости.

Едва ли эти противоречивые образы — если они вообще противоречивые — можно согласовать в еще более совершенном единстве. Это странное противоречие в сердце Бытия — Бытия, которое есть Становление, — это странное противоречие не могло возникнуть само, и его некуда анализировать или объяснять дальше, поскольку оно само — основополагающая проблема, исходя из которой можно анализировать и объяснять все прочее — в той мере, в какой вообще можно что-либо проанализировать или объяснить.

Франц Марк, со своей стороны, эту основополагающую ужасность/кротость никак не анализирует и не объясняет. Но изображает ее, хотя и на свой манер. Все в тот же annus mirabilis

с 1910 на 1911-й он уже открыл, уже выработал некий стиль рисования и живописания, при помощи которого мог облечь в форму некий отблеск этого основополагающего, намекнуть на него в визуальной сфере, которая уже вышла за пределы сугубо визуального.

В этом смысле фронтовые наброски Франца Марка — страннейшие из всех фронтовых набросков, какие вам когда-либо встретятся. Образы реальной войны в них совершенно отсутствуют. Ничего из того, что видишь, к примеру, в произведениях Отто Дикса — а у него там гниющие трупы, обломки, убежища, разрушенный мир и сломленные войной люди, — нет и в помине. Но нет и элегически-траурных сцен, какие можно найти у художников вроде Пола Нэша, для которого опустошение Великой войны — спорынья и бельмо на самой земле.