Свет с Востока

Издание вызвало многочисленные отклики. Первая рецензия появилась во французском востоковедном журнале, которым когда-то руководил первооткрыватель арабских лоций Габриэль Ферран, и тем более взволновали меня слова рецензента: «Советский арабист, ученик И. Ю. Крачковского, делает честь школе своего учителя». Это было напоминанием и об истории моей работы, и о лежавшей на мне ответ­ственности. Фраза «Арабы глубоко благодарны ленинградскому уче© ному за изучение их наследства», заключавшая обширный разбор на­шего издания в органе Академии наук в Дамаске, говорила о том, что книга нашла признание и у того народа, к которому она была обраще­на. Исследование рукописи лоцмана Васко да Гамы было с живым интересом встречено в Лиссабоне и Лейдене, Варшаве, Кракове и Пра^ ге, Кембридже, Оксфорде и Гринвиче, Упсале и Гааге, Каире, Адене и Дакаре, на него откликнулись Бразилия, Танзания и Кувейт. В 1960 году оно было переведено на португальский язык, в 1966-м — на араб­ский. Издание вызвало к жизни ряд зарубежных работ, среди которых первое место занимает книга лиссабонского историка и писателя Кош­та Брошаду «Арабский лоцман Васко да Гамы». Имя этого лоцмана в

По следам Синдбада Морехода

225

1960 году было присвоено одной из улиц восточноафриканского порта Малинди.

Но моими мыслями уже давно владела новая тема: я спешил во­зобновить работу над рукописью «Книги польз», прерванную в 1949 году.

Это было по-своему нелегкое время, и «Книга польз» помогла мне его пережить, полностью завладев моим вниманием и отвлекая меня от неприятностей, которым подвержен бывший з/к.

Каждые полгода приходилось перепрописываться в милиции. За­ведующий Орбели и ученый секретарь нашего учреждения Шитов неизменно подписывали мне служебные ходатайства о продлении прописки, но я столь же неизменно считал, что тут все зависит от на­строения начальника паспортного стола, и шел в милицию с неспо­койной душой. Напряженность усиливали грозные записки от паспор­тистки дома: «Срок вашей прописки истекает!»

Как-то меня вызвали в отделение милиции по месту временной прописки. Я вошел в кабинет начальника паспортного стола Некрасо­ва. Рядом с ним сидел офицер, представившийся инспектором город­ского отдела МВД Хлебовым.

— Паспорт! — потребовал он.

Я протянул книжицу в тусклой серо-зеленой обложке. Хлебов развернул ее на нужном ему месте, пробежал глазами спецчернильную запись, поднял на меня немигающий взгляд.

— В двадцать четыре часа покинуть Ленинград.

— Как?! — поразился я, задрожав всем телом. Он понял горест­ный вопрос по-своему или захотел сострить:

— Как — это уже ваше дело: поездом, самолетом, а можно арбой. Только чтоб завтра вас в городе не было. Ваш паспорт отбираю, полу­чите перед отъездом в горотделе.

Я вышел, шатаясь, добрел до набережной, сел на скамью. Вот и все. В один миг то, что я успел построить, полетело в пропасть. Уже нет Сталина, нет Берии, выведены из Политбюро Молотов, Маленков, Каганович, на дворе 1958 год! А Хлебовы блаженствуют на свете.

— Да нет, Ленинграда не покину, не для того приехал.

Орбели отправился к начальнику ленинградской милиции Герою Советского Союза Ивану Васильевичу Соловьеву, рассказал ему о про­исшедшем, и Соловьев ответил:

— Передайте вашему сотруднику, что его больше никто не тро­нет, пусть работает спокойно.

226

Книга третья: В ПОИСКАХ ИСТИНЫ

Хлебова я потом случайно встретил в должности рядового на­чальника паспортного стола в одном из отделений милиции.

Пережитое потрясение заставило меня вновь писать заявления о реабилитации по делу 1949 года. Я обратился в ЦК КПСС, в Президи­ум Верховного Совета СССР, в СГБ, МВД, Прокуратуру СССР, Глав­ную военную прокуратуру. Жаль было тратить время, драгоценные часы на доказывание одного и того же, давно навязшего в зубах. Но приходилось учитывать, что возможность моей научной работы упи­рается в реабилитацию, нужно было наконец освободить себя от веч­ных преследований. Постепенно стали приходить ответы. Одни учре­ждения пересылали мои бумаги в другие, это оставляло надежду. А другие дарили меня посланиями не только краткими, но и вырази­тельными: «Ваше дело проверено. Установлено, что вы осуждены пра­вильно. Оснований для реабилитации вас не имеется». Что же, придет­ся писать заявления снова и снова. Да ведь не привыкать. С 1938 года я уже подал около ста заявлений — то просящих, то требующих одного и того же: пересмотра моих «дел».

А диссертация шла... Предстояла сложная, кропотливая работа. Но тут председатель институтской жилищной комиссии сказал, что если я хочу получить жилье, то нужно принять участие в строительст­ве дома для сотрудников Академии наук. В то время я снимал комнату в пригороде Ленинграда — Павловске — и теперь приходилось выез­жать оттуда электричкой ранним утром, чтобы успеть на север Ленин­града, где в восемь часов утра у строителей начинался рабочий день. И вновь подставляй плечо под тяжесть, и вновь на руках мозоли. Но и это прошло.