Свет с Востока

«Книга польз»... Много дней необратимой человеческой жизни ушло на ее разбор, потребовавший напряжения всех душевных и те­лесных сил, зато для научного обихода подготовлен памятник перво­степенного значения. Работая над ним, я не раз вызывал в памяти образ дорогого учителя. Как бы он перевел это место? Как бы он ис­толковал такую мысль? Допустил бы он такое-то чтение такого-то слова или предпочел бы другой вариант? Окончив всю работу, я поду­мал: какой был бы для меня праздник показать ее Игнатию Юлиано­вичу, и как бы он был рад этому свершению, осуществленной мечте многих лет. У него был дар искренне радоваться успехам других: эти другие, люди разных поколений, способностей и тем, отдавали себя делу, которому он посвятил свою жизнь, и, когда кому-нибудь удава­лось найти удачное решение исследуемого вопроса, Игнатий Юлиано­вич был счастлив, прежде всего, от сознания, что в этом вопросе наука поднялась на более высокую ступень.

Какова же новая ступень, на которую поднимает науку изучение «Книги польз»?

Прежде арабов считали исключительно или преимущественно су­хопутным народом. Отныне результаты исследования «Книги польз» позволяют уже не логике, а опыту видеть за этим энциклопедическим трудом давнюю и развитую арабскую морскую культуру, которая стояла у колыбели европейской навигации и была уничтожена евро­пейскими завоевателями Востока в XVI веке.

240

Книга третья: В ПОИСКАХ ИСТИНЫ

Доктрина арабского мореплавания разрешает ряд старых проблем и выдвигает ряд новых. Но в первую очередь, она требует переоценки исторической роли арабов и перестройки арабистики.

Продвижение результатов исследования «Книги польз» в практи­ку науки встретило трудности. Не все смогли сразу охватить большой новый материал и до конца понять значение выдающегося памятника арабской мысли и опыта: критика нередко с ожесточением била по частностям, решенным в другом плане, и обходила содержание; воз­никали драматические коллизии. В такие часы я особенно остро тоско­вал об Игнатии Юлиановиче, умевшем несколькими неторопливыми фразами, в которых за каждым словом стояла вся мощь знаний и жизненной мудрости, поставить все на свое место. Но его старшие ученики и представители смежных наук по достоинству оценили ру­копись арабского мореплавателя и многолетний труд над нею, это помогло мне сберечь силы для будущей работы.

Но лишь одни чьи-то пальцы дрогнут внезапно, перелистывая только что отпечатанную книгу, и только одной паре глаз посвящение «Учителям ученик», поставленное впереди титульного листа, скажет столько, что не вобрать и книге, а одной лишь памяти сердца.

Поздравления. Автографы.

Конец пути?

Да, потому что «Книга польз» — это вершина творчества ее авто­ра; в ней все его искусство и философия, муки и счастье. Другие трак­таты Ахмада ибн Маджида лишь дополняют его энциклопедию неко­торыми техническими подробностями, которые, конечно, интересны, но ничего не меняют в существе дела.

И нет. Не конец, а начало пути. Ибо со страниц старой рукописи потрясенному взору открылся новый мир, который — верю! — будет манить к себе не одно поколение мыслящих арабистов. А я только что достиг — или начинаю достигать? — ту зрелость духа, то внутреннее равновесие, ту трезвость в оценке себя и других, которые человек дол­жен добиться прежде, чем называться ученым.

* * *

Что есть ученый, как он работает, мыслит? Внутренняя работа ума — очень деликатная вещь, достаточно неосторожного движения речи, чтобы гармония ее ткани нарушилась и предстала перед читате­

По следам Синдбада Морехода

241

лем не совсем такой, какая она есть. Помню, один корреспондент на­стойчиво выспрашивал:

— Скажите, ну а как, вот как вы расшифровали эту абракадабру географических названий, давно вымерших, никем не употребляемых? Каковы ваши методы, приведите пример...

Я попробовал отшутиться:

— Сам не знаю, как. Должно быть, видение такое было. Или — как это сказать? — озарение...

Он не понял шутки и сухо сказал:

— Мы с вами не дети и знаем, что чудес не бывает. При чем же тут мистика? Мне надо написать нечто конкретное...

Я с тоской посмотрел на него. Голубчик, я же действительно... Ну, как об этом сказать, чтобы вы не сердились? Ни одна ловкая фраза не приходила в голову, а собеседник ждал. Это было мучительно, и я до­вольно коряво привел какой-то неинтересный случай отождествления, предельно упростив ход мысли. Человек, чье вечное перо уже летало по блокноту, был доволен.

— Вот видите, можно же рассказать. Все понял. Спасибо. Когда он ушел, я подумал: