Свет с Востока

— Конечно, тут дело не в том, что «не знаю как». А дело в том, что уже не помню, да, просто не могу припомнить, каким путем каждый раз мне удавалось доходить до истины. Никаких методов превращения неизвестного в известное я специально не изобретал, и вряд ли это возможно. Понимаете, дорогой корреспондент, в творческом процессе есть свои иррациональности. Ну вот, смотрите, перед нами непонят­ное географическое название, встретившееся в средневековой рукопи­си. Сперва кажется: а чего там, пересмотрю словари, да, пожалуй, од­ного Якута хватит, чтобы найти искомое. Шеститомный словарь вос­точных географических имен, составленный в тринадцатом веке под­вижником науки Шихабаддином Якутом, то есть «Яхонтом», выход­цем из рабов, и опубликованный по его рукописи другим подвижни­ком науки, Вюстенфельдом, уже в девятнадцатом веке — это ведь одна из настольных книг арабиста, в ней можно отыскать все нужное... Ан не тут-то было! Всезнающий Якут молчит. В чем дело? Да просто в том, что в поле его зрения, внимания, мысли было одно лишь сухопу­тье, громадное сухопутье между восточным и западным океанами, а моря он не касался, не знал его и не стремился знать. Вот тебе и досто­славный Якут, к спасительному словарю которого нам еще с универси­тетских пеленок прививали великое уважение! Что ж, иногда среди

242

Книга третья: В ПОИСКАХ ИСТИНЫ

арабских текстов попадается enfant terrible1, для понимания которого не хватает обычных пособий...

Словарь Якута для расшифровки мореходных текстов не годится. Хорошо. А многотомный Лэн, вобравший в себя богатство арабских национальных словарей, а старый почтенный Фрейтаг, наш Гиргас, а словарь Бэло, Казимирского, Дози? Последний иногда— лишь ино­гда! — помогает: ведь это «Supplйment aux dictionnaires... » — «Дополне­ние к словарям», прочие в целом бесполезны. Что же нам делать? Обра­титься к международному изданию «Энциклопедия ислама», составлен­ному лучшими специалистами разных стран. Тщетно, здесь тоже поис­ки упираются в глухую стену: арабское мореплавание— все еще не­обычный предмет в науке. Напряжем нашу память' и мысль, затеряв­шиеся в просторах рукописи, шквал знаний и рассуждений. Напрасно, мы не смогли понять, что это такое. Уже вы в досаде отступились от непонятного слова в тексте и стали читать рукопись дальше; возбуж­денная мысль возвращается к злополучному месту, но вы, сделавши все возможное, уже готовы признать свое поражение и, кусая губы, напи­сать: «ближайшим образом не идентифицируется». Постепенно горечь растворяется в новых ощущениях, слабеет: время — лучший целитель.

И вдруг... Да ведь это вам только показалось, что горечь стала уходить; она лишь уползла под спуд свежих переживаний, но не поки­нула вас— ведь ущемлена ваша пытливость, уязвлено самолюбие. Будь это не так, какой вы исследователь? Глаза прояснились, а в сердце живет смутная тоска; ваши чувства обострены, и вы, часто незаметно для себя, приглядываетесь и прислушиваетесь к тому, мимо чего дру­гие проходят безучастно, спеша к тому, что их больше интересует. И внезапно какое-то слово, недомолвка, глухой намек — из некоей ли столетней давности статьи в случайно попавшем к вам академическом журнале, или из малоинтересного доклада в ученом заседании — за­ставили вас вздрогнуть и застыть и властно вернули вашу мысль к давнему, столько мук причинившему названию какого-то места в океане, будь оно неладно, и вы, еще ничего не осязая сознанием, уже чувствуете: разгадка. Да, вот она, вот... Одно умозаключение перели­вается в другое, факт сцепляется с фактом, стройная цепь, как дорога, приводит к цели. Вот оно что, оказывается, кто бы мог подумать... «И сердце бьется в упоеньи, и для него воскресли вновь...» Все воскресает и весь воскресаешь в эти звездные часы творчества.

По следам Синдбада Морехода

243

* * *

Итак, все-таки озарение; в шутке, которой я пытался «отбоярить­ся» от трудного вопроса корреспондента, была доля правды.