Свет с Востока

«Он жил в науке, но преподавателем был для немногих; слишком он был углублен в свои мысли, не оставлявшие его ни на минуту, и, чтобы убедиться в этом, достаточно было увидеть его хоть раз одного на улице. Показательны в этом смысле были и памятные многим док­лады, когда он чувствовал себя свободно. Это были те же мысли вслух, какое-то нескрываемое иногда изумление перед тем, как это интересно и неожиданно выходит. Точно фокусник, он при удачном выходе ино­гда невольно прищелкивал пальцами. И тем не менее при таком внешнем ореоле оригинальности, а временами и чудаковатости, слу­шатели чувствовали, что перед ними творится настоящее научное дело, что перед ними научный талант, талант в своей области большой и очень своеобразный. А теперь некого нам так слушать, пет того, за ходом мысли которого можно было с таким высоким наслаждением, так плодотворно для каждого наблюдать...»1.

Шпаргалки... Подсказки... Заинтересовать предметом... Юшма­нов знал, что все это нужно лишь тем, кто внутренне чужд арабистике, кто попал на арабский «цикл», привлеченный мнимой экзотикой Вос­тока, перспективой материальной выгоды или просто не смог посту­пить на другой факультет. Таким он не мешал пользоваться шпаргал­ками, считая, что великовозрастный школяр никогда не станет уче­ным, что тот, кто хочет чему-нибудь научиться, будет рассчитывать не на бумажку, а на собственную голову. Он и не старался заинтересовать

1 Крачковский И. Ю. Востоковедный путь Н.В.Юшманова // Крачковский И. Ю. Избр. соч. Т. V. М.; Л., 1958. С. 452.

32

Книга первая: У МОРЯ АРАБИСТИКИ

этих молодых людей своим предметом, по-видимому, исходя из убеж­дения, что интерес, чистый и сильный, должен прийти в аудиторию вместе со студентом, а долг преподавателя — направить его в нужное русло, способствовать его мужанию и преобразованию в сгусток твор­ческой энергии длительного — на всю жизнь — действия. Когда зада­вался вопрос, исходивший из собственных раздумий студента над ма­териалом курса, следовал ответ, далеко выходивший за пределы про­граммы; в таких случаях Юшманов разговаривал с розовощеким юн­цом тепло и доверительно как с равным. Советовал прочесть массу литературы и высказывал такие замечания, которых доныне нет ни в каких книгах. Ширилось перед восхищенным взором студента море науки, еще подернутое розовым отсветом утренней зари жизни, ум начинал чувствовать свою силу и стремительность.

Да, Юшманов был «преподавателем для немногих».

К концу второго курса из поступивших в начале пятнадцати чело­век в группе осталось шесть. А на исходе третьего, после работы над изучением арабских почерков, работы достаточно трудоемкой и не всегда веселой, Николаю Владимировичу пришлось заниматься с единственным слушателем. Часы этих занятий, не раз превращавшие­ся в живую беседу о людях и судьбах арабистики, незабываемы. Они связали учителя и ученика на всю жизнь.

Быть может, так было в этом университетском здании на Неве и сто лет назад, когда арабист Сенковский, кого вся читающая Россия и сам Пушкин знали как блистательного «барона Брамбеуса», тоже не­редко читал лекции одному единственному студенту. Было у Юшма-нова и Сенковского что-то общее, живою нитью связавшее их через толщу столетия. Что же это? Пожалуй, то, что оба они — арабисты-романтики. Я не боюсь этого необычного сочетания и повторяю его, глядя в глаза тем, от взгляда которых, говоря словами Апухтина, «про­кисает молоко».

Сколько востоковедов серьезно считают, что ученому мечта про­тивопоказана, что он должен исходить только от осязаемых фактов! Но наш фактический материал и сейчас еще недостаточен. Вытекает ли отсюда запрет обобщать? Если нет, то можем ли мы отказываться от воображения? Если нет, то нам должна служить и мечта, дающая возможность сперва мысленно, а потом реально прокладывать в науке новые магистрали. Романтизм Сенковского истекает из его души ли­тератора пушкинской плеяды. У Юшманова торжество творческого духа над фактами основывается на осознании всемирной гармонии

Первый учитель

33

языка, проявляющейся в многообразных, но всегда восходящих к единой сущности частностях. Это умение видеть за фактами, дальше фактов, способность создавать исчерпывающую умозрительную кар­тину целого в сочетании с математическим лаконизмом изложения частных фактов он постарался передать своему ученику, и, пусть не сразу, но много раз пропущенное через собственные раздумья юшма-новское наследство впоследствии вошло в золотой фонд моих приоб­ретений в арабистике.

Сенковский и Юшманов... Когда много лет спустя группе сотруд­ников Института востоковедения предложили написать статьи о вид­нейших русских арабистах, я выбрал эти два имени — ведь и тот, и другой прожили во мне вторую жизнь, обогатив меня частью своего внутреннего богатства. Я убежден — и опыт подтвердил это, — что без гипотезы нет ученого, и что боязнь совершить ошибку должна быть в каждом ученом попрана смелостью возвышенной мысли.