Свет с Востока

На тексте постепенно запоминались «породы» и их производные, падежи, залоги, наклонения. Знания росли, но чем больше близилась весенняя сессия, тем более росло мое волнение: вдруг сорвусь на заче­те, не запомнив нужной грамматической формы? Чем шире знания, тем труднее их объять. Аллеи Кронверкского парка часто видели меня в эту тревожную весну с печатной «Грамматикой литературного араб­ского языка», созданной Ющмановым пятью годами ранее. В этом пособии, сразу по выходе ставшем библиографической редкостью, я впервые увидел мощь юшмановского ума: море арабского языка, од­ного из самых богатых и трудных языков мира, содержимое множест­ва средневековых фолиантов, громадная палитра звукосочетаний — все это было так переработано в мозгу тридцатилетнего ученого, что для полного, изложения материала ему хватило объема небольшой книжки. Но эта книга — труд математика: схемы, формы, четкие и лаконичные фразы. Ее идея: жизнь языка, его будто бы стихийное иррациональное развитие подчиняются точным и неотвратимым за­конам.

Экзамены первого курса прошли хорошо. Наша группа к тому времени подтаяла: из пятнадцати человек четверо перешли на специ­альность с более ясной перспективой. Осенью на втором курсе мы перешли к чтению современной арабской прессы. Две газеты: «Мать городов» из священной Мекки и «Хадрамаут» с индонезийских берегов содержали материал столь же обильный, сколь и малопонятный для слабо знакомого с языком и реалиями арабской жизни. Не говоря уже о том, каким камнем преткновения на первых порах являлись для нас европейские слова в передаче арабскими буквами. Сам переход от опробованной десятилетиями небольшой хрестоматии со словарем к

зо

Книга первая: У МОРЯ АРАБИСТИКИ

широким и неизведанным газетным листам создавал психологический барьер, взять который можно было лишь постепенно и при достаточ­ной целеустремленности.

Дорвавшись до того, что так долго искал, я занимался арабским языком исступленно, отрекшись от всего, что могло мешать. Но взял слишком круто, начал терять силы. Пытался возместить упадок энер­гии волей, не понимая, что это средство скоротечно.

Я подолгу бился над каждым словом своих переводов; после мно­гих часов изнурительного труда удавалось перевести лишь маленькую статью. А хотелось быстрых результатов, и нетерпение росло. Корень, чтобы поднять на себе дерево, должен мужать неторопливо, как и все в природе. А я был молод, горяч, нетерпелив, и от возникших трудно­стей стали у меня опускаться руки. Я заставлял себя заниматься еже­дневно, упрямо штурмуя неподатливые фразы. Но от этого нервного штурма наступила усталость; блеск арабского языка для меня потуск­нел, в утомленный мозг стало прокрадываться разочарование. Это было страшно. «Но ведь я всегда стремился именно к этой специаль­ности, — думалось мне, — трудности временны, они отступят перед волей, нужно только работать и работать... Но где взять столько сил, где?..» Да, нужно заниматься... И я занимался каждую свободную ми­нуту. Однако мрачный фанатизм не может быть долговременным помощником воли; для ее торжества нужна светлая одухотворенность.

И Юшманов мне ее дал. Он незаметно следил за мной и пришел на помощь в самую трудную минуту. Не было никаких расспросов, увещаний, внушений, никаких дополнительных занятий, мое достоин­ство не было принижено ни словом, ни намеком. Николай Владими­рович просто стал внимательно отмечать каждый мой удачный ответ, он по крупице собирал то хорошее, на что я был способен. Если мне вдруг приходилось останавливаться, не зная, как продолжить, он на­ходил нужное слово — одно слово! — и я мог дальше развивать свою мысль. Оказалось, что дела с арабским языком у меня в общем шли хорошо — интерес к нему и упорные занятия давали свои плоды, но для уверенности в себе нужно было признание со стороны. Юшманов достойно оценил мои старания, и это наполнило меня верой в свои силы. Теперь каждый урок, на котором я мог показать работу своего ума и получить одобрение найденного пути, превращался для меня в светлый праздник. Чувство роста укрепляло и вдохновляло. Николай Владимирович, конечно, рисковал: постоянные похвалы могут взра­стить самовлюбленную посредственность. Но он словно видел тот

Первый учитель

31

путь, которым я пришел к арабистике, и сознавал, что самовлюблен­ность ко мне не привьется, а без умеренной дозы честолюбия нет на­чинающего ученого. В группе говорили:

— Юшманов — ну, какой он преподаватель? Никчемный!

— Не умеет заинтересовать предметом! На занятиях такая скучища!

— Нет, братцы, преподаватель он хороший: у него можно вовсю пользоваться подсказками и шпаргалками, ни в чем не препятствует...

— Еще и сам подсказывает...

— Его доброта — зло; ничему он нас не научил...

— Да, знать-то он знает, а передать не умеет... Действительно, никчемный педагог...

А вот что сказал о нем его учитель Игнатий Юлианович Крачков-ский, оценивая пройденный им путь: