Свет с Востока

После отправки Полынова «на перевоспитание» наш «вольный университет» умер — ведь старый ученый, в котором кипела молодая душа, был «движущим духом» всех просветительских начинаний в камере 23: помимо личного участия в лекторской работе, он организо­вывал выступления и профессора Генко, и некоторых других специа­листов — всех, кого можно было втянуть в живой научный разговор, обмен мыслями. Нередко, отдыхая от лекций, Полынов читал вслух книги русских и западных писателей, которые ему удавалось получать в тюремной библиотеке. Я остро переживал разлуку с Борисом Бори­совичем. Увижу ли я его еще когда-нибудь? Запомнилось, как однаж­ды он сказал мне: «Нам с вами надо написать книгу о влиянии ланд­шафтов на происхождение и развитие человеческой культуры в раз­ных обществах. Я возьму на себя географическую часть, вы — лин­гвистическую...» Сбудется ли?

А Генко после скоротечного оживления в ходе лекций медленно сходил на нет. Вновь я видел его отделившимся ото всех, озирающим­ся затравленным взором, тяжело задумавшимся нелюдимом. Вступать с ним в беседу было труднее, чем раньше — вмешательство со сторо­ны, даже доброжелательное, стало его раздражать. Что-то его ждет?.. Кого спросить о нем, когда наши тюремные пути разойдутся? Через много лет я узнал: не то в 1939, не то в 1940 году Анатолий Нестерович был освобожден, опять увидел свою бесценную библиотеку, свой Ин­ститут востоковедения; но в начале войны был снова схвачен и уже не вернулся. Так и не пришлось больше встретиться с этим своеобраз­ным — замкнутым, но щедро одаренным — человеком, замечатель­

За двумя вокзалами

81

ным ученым. А с Полыновым судьба свела меня на два часа в 1946 году, но об этом нужно говорить отдельно.

Мои филологические раздумья, сопоставления, поиски примеров продолжались, постоянная работа ума поддерживала силы. А вот еще... Пишу эти строки, а передо мной лежит старый, сороковых го­дов листок бумаги, на котором почти выцветшими чернилами сохра­нены арабские слова. Это мой перевод пушкинского «Если жизнь тебя обманет». Под стихами тоже по-арабски стоит: «апрель 1938, переве­дено по памяти в тюрьме». Тогда же, в июле, я начал изучать армян­ский язык при помощи моего первого учителя по этой части — такого же заключенного, Пайтяна.

7 августа меня вызвали из камеры «с вещами», то есть навсегда. Я грустно оглядел помещение, где протекли первые полгода моей нево­ли; здесь родились новые мысли, которые, вынеся за эти стены, надо сберечь. Охранник открыл решетчатую дверь, я кивнул оставшимся товарищам, вздохнул и вышел. В кабинете следователя мне дали под­писать бумагу о том, что я осведомлен: изъятые у меня письма и от­крытки моей матери— как не содержащие материала для обвине­ния — сожжены 14 июля 1938 года. Конечно, гуманистам из НКВД так поступать проще, нежели возвращать «писанину», как презрительно они выражались, родственникам заключенных. Затем я был сведен во двор и усажен в тюремную машину, которая, получив груз, помчалась неизвестно куда.

ЗА ДВУМЯ ВОКЗАЛАМИ

Грузовик с наглухо зашитым кузовом выехал из двора ленин­градского Дома Предварительного Заключения на улице Воинова, 25, прогрохотал по Литейному мосту над Невой, затем свернул вправо, пробежал по Арсенальной набережной. Остановился у здания № 7; раздался нетерпеливый сигнал. Ворота распахнулись, грузовик про­шел под полутемным длинным сводом и замер. Меня высадили, вве­ли в высокое кирпичное здание старой постройки с решетками на окнах. По узкой железной лестнице я поднялся на верхний этаж, здесь дежурный страж открыл передо мной одну из многочисленных камер, и я вошел.

82

Книга вторая: ПУТЕШЕСТВИЕ НА ВОСТОК

На досках, настланных на остов единственной койки, и прямо на полу в полутемном помещении тесно сидели полуголые люди. Блед­ные, давно не бритые лица были безучастны. Царило испуганное мол­чание, возникшее при скрежете отворяемой двери. Когда же она за­крылась вновь, один из сидевших на койке спросил меня:

— Откуда в наши «Кресты», товарищ?

Вот куда теперь довелось попасть, в «Кресты»! Старая петербург­ская тюрьма за Финляндским вокзалом, печально знаменитая, изло­мавшая так много человеческих судеб.

— Откуда? Из «Домой Пойти Забудь». Спасайся усмешкой, аре­стант: скорей отскочит боль заточения; легче выжить.

— А-а, из ДПЗ, — проговорил собеседник. — Давно сидите?

— Полгода.

— Не так много, но и не так мало. А вы кто?

Я удовлетворил естественное любопытство этого человека и дру­гих, жадно слушавших разговор своего товарища с новоприбывшими. Почему они «с ходу», впервые увидев меня, начали сразу, даже с неко­торой бесцеремонностью, столь настойчиво расспрашивать? Тут, ко­нечно, сказывается скука длительной оторванности от живого дела. Жажда новизны и обостренное внимание к новостям особенно сильны в тюремных стенах. Но, с другой стороны, каждый на этом крохотном пятачке, с которого некуда уйти, хочет знать — кто сосед? С кем не­весть как долго придется вплотную спать, сидеть, разговаривать? Под­держит ли он в случае чего или продаст, утешит или толкнет глубже в пропасть?