Свет с Востока

26 марта я подписал протокол дознания, «следствие» закончилось. Человек привыкает ко всему. Тюремный быт напряжен, однако мне постепенно становилось не так трудно уединяться мыслью, как внача­ле: каждодневность одинаковых ощущений притупляет внешние, гу­бительные отзывы души на переживаемое и обостряет внутренние, спасительные. Чем полнее в человеке внутренняя жизнь, тем слабее воздействие на него внешних неудобств — и, конечно, наоборот.

Среди множества, в среднем примерно восьмидесяти, людей, за­пертых в камере на площади сорок квадратных метров, передо мной с течением времени вырисовывались отдельные фигуры.

Борис Борисович Полынов. Седой, морщинистый, но бодрый член-корреспондент Академии наук СССР, почвовед. Поездка в Анг­лию на конгресс помимо обычных впечатлений наполнила его гордо­стью от того, что в лондонском научном центре он увидел на видном месте портрет своего учителя — знаменитого Докучаева. Но путешест­вие к берегам туманного Альбиона обошлось Борису Борисовичу и дорого: его обвинили в том, что он запродал английскому королю советскую Среднюю Азию. Раз так, то к основной вине легко «приши-лись» почти все другие пункты памятной миллионам 58-й статьи Уго­ловного кодекса: шпионаж, вредительство, террор, диверсия... сло­вом, едва ли не «полная катушка» по арестантскому выражению. След­ствие над Полыновым давно закончилось— он сидел уже второй год — и его не трогали, о нем призабыли; тем, кому по должности полагалось «тащить и не пущать», хватало работы по горло: ворота всех тюрем страны открывались перед новыми и новыми толпами попавших в заточение.

Старый петербуржец Александр Александрович Скарон. Я так и не узнал о его роде занятий, потому что когда он, молча присаживаясь рядом со мной, неизменно тяжело вздыхал, время общения уходило на то, чтобы попытаться его утешить, вселить в усталое старческое сердце надежду на просветление. Постоянно скорбящие долго не живут, и я опасался даже за близкое его будущее. Не знаю, много ли дней отпус­тила ему жизнь после того, как нам пришлось расстаться перед осенью того же 1938 года.

Староста камеры Степанов — крестьянин из какой-то ленинград­ской «глубинки». Представление об этом человеке связано во мне с

У «всех скорбящих радости»

75

воспоминаниями о неколебимой арестантской законности, пронизан­ной требованиями солидарности, справедливости, этики, если угод­но — самой чести. Степанов — единственный, кто имел бумагу и ка­рандаш, разумеется, втайне — вел список населения камеры с указани­ем даты ареста каждого. Соответственно тюремному стажу осуществ­лялось распределение скромных удобств жизни заключенных. Давние узники имели преимущество перед новичками, но так как состав заключенных постоянно менялся — одних куда-то переводили, других приводили — то новички с течением времени становились «лордами», «старичками», заслужившими уважение и почет за долгие страдания. Мне, проведшему в 23-й камере первые полгода тюрьмы, довелось полностью пройти «путь наверх»: во время обеда я сперва вместе с другими новоприбывшими стоял в углу около открытого унитаза туа­лета, держа в одной руке оловянную миску с баландой (жидкость с редкими капустными листьями и рыбьими костями), а в другой — ложку. По мере выбывания старших по стажу, я — в соответствии со степановским списком, передвинулся на освободившееся место за «третьим столом», где уже можно было сидеть, потом за «вторым» и, наконец, в качестве заслуженного узника уселся за «первый стол», который в камере почтительно звали «столом лордов». Этим нарас­тающее «благоустройство за выслугу лет» не ограничивалось: ночью столешницы «второго» и «третьего» столов снимались с козел и пре­вращались в нары — «юрцы»; я первоначально спал в тесноте под ними, позднее — уже на них, где было чуть просторнее. Все передви­жения людей на обеденных и спальных мест производились по коман­де Степанова, и обсуждать их не было смысла, ибо они оправдывались единственно справедливым доводом — тюремным стажем; на исклю­чение из правила могли рассчитывать лишь инвалиды и больные.

Нужно вспомнить еще об одной благородной черте, проникшей в арестантский быт издавна, быть может, от народовольцев или даже от декабристов: заключенные, получавшие продуктовые передачи с воли, обязательно делились их содержимым с неимущими товарищами — это рассматривалось как долг тюремной чести. В ленинградском Доме Предварительного Заключения всем его обитателям, даже тем, у кого было закончено следствие, не разрешалось ни получать передачи, ни иметь свидания с родными. Но те, у кого при аресте были изъяты и зачислены на лицевой счет принадлежавшие им деньги, могли один раз в месяц выписать продукты на 25 рублей. В однообразной жизни камеры день такой «выписки» и особенно получения вожделенных

76

Книга вторая: ПУТЕШЕСТВИЕ НА ВОСТОК