Свет с Востока

Прогулки все более пробуждали во мне интерес к окружающему миру. Дома были книги Некрасова, Гоголя, том сказок из «Тысячи и одной ночи» и, наконец, побывавший во многих руках, лишенный множества первых и последних страниц учебник всеобщей истории в художественном изложении. Будь у нас тогда еще и сочинение XV века «Хожение за три моря» Афанасия Никитина, можно было бы увидеть, что там «Шамахея», то есть Шемаха, упоминается далеко не однажды. Я как-то незаметно для себя узнал назначение букв — не помог ли тут все тот же Иосиф? — и постижение грамоты последова­тельно раскрывало передо мной тайны книг. Остро запомнились «Кому на Руси жить хорошо», «Тарас Бульба», «Ревизор». Со страниц «Тысячи и одной ночи» несся ко мне запах восточного средневеко­вья, страницы манили своей загадочностью... А вот на столе передо мной учебник истории. Мелькают забытые миром имена: Хлодвиг, Родерик, Аттила... Время сделало тени этих людей прозрачными, бесплотными, а ведь когда-то... когда-то каждое из этих имен истор­гало гром. Однако они вдруг бледнеют и в моих глазах, потому что я вижу новые слова: «испанские арабы», «Мавританская Испания»,

«гренадский эмират, Альгамбра»... Таинственно, звучно. И однако же, как «верблюжатники» — арабы — смогли пробраться к дальнему европейскому полуострову, в мир чужой культуры? Зачем им это было нужно? Я долго разглядывал старинный географический атлас, но вопросы не уходили, а множились.

Мне шел одиннадцатый год. Я записался в городскую библиотеку, где правил азербайджанец (тогда говорили «тюрок») Садыхов — не­давний красноармеец, ныне с костылями и протезами вместо ног. Он аккуратно записывал названия отпускаемых мне книг, всегда был веж­лив, благожелателен. Но вскоре мне стало не хватать садыховских книжных богатств, я стал оглядываться по сторонам.

Мы жили в Шемахе уже два года. За это время у нашей семьи поя­вилось много знакомых как среди «тюрок», так и в среде русскоязыч­ных жителей. Один из них — Александр Николаевич Арнольд. Когда-то блестящий офицер лейб-гвардии в Петербурге, в 1909 году он вы­шел в отставку в чине полковника, переехал в Среднюю Азию, потом на Кавказ. Теперь этот одинокий старец, постоянно бывший «под мухой», жил в крохотной комнатке переполненного жильцами дома. Мебели почти не было. Единственным сокровищем Александра Нико­лаевича являлся альбом с фотографиями из навек ушедшего петер­бургского прошлого. Достаток у полковника были весьма скромный, в основном он уходил на приобретение водки, поэтому он обедал по очереди у разных знакомых, в том числе и он у нас. Арнольд был крас­норечивым рассказчиком — восседая в гостях, он сыпал анекдотами и воспоминаниями. Вероятно, речевой дар внушал ему постоянное же­лание выступать на сцене единственного городского клуба. Наш Ио­сиф рисовал ему афиши, а во время спектаклей превращался в суфле­ра. Ставились пьесы Чехова «Медведь», «Юбилей». Хлебнув перед вы­ходом на сцену горячительного напитка «для храбрости», Александр Николаевич появлялся перед зрителями и гремел: «Двенадцать жен­щин бросил я! Девять женщин бросили меня! Да, господа!»

Однажды он и адвокат Кегель открыли винный магазин. Товар им одолжил знакомый винодел армянин Мисак. Заведение просущество­вало одну неделю, потому что оба его устроителя, как утверждали раз­носчики городских новостей, сами опустошили все бутылки.

Было в Шемахе и несколько русских землемеров. Где и как они работали, видеть не пришлось, но помню, как днем они появлялись в пустующем городском клубе, шумно беседовали (наша квартира нахо­

14

Книга первая: У МОРЯ АРАБИСТИКИ

лилась в соседнем помещении), а иногда и пели песни — у кого-то из них был приятный баритон:

Есть в Батавии маленький дом На окраине где-то, с окном, И в двенадцать часов И китаец-слуга Снимает с дверей засов.

И за тенью является тень,

И скрипит под ногами ступень,

И дрожит перепуганный мрак

От частых споров, скандалов и драк.

Из-за пары потрепанных кос

С оборванцем подрался матрос,

И два тела сплелись, и над ними, дрожа,

Сверкнул огнем блеск ножа...

Помню еще и радиомеханика Ивана Попова, который кроме того был и киномехаником. Именно он привозил из Баку ленты в коробках и прокручивал их перед зрителями. В Шемахе смеркалось рано, сеансы проходили в просторном дворе, уставленном скамейками. Экраном служили сшитые простыни, навешанные на глухую стену выходивше­го во двор дома. В таком кинотеатре я увидел фильмы «Девушка с коробкой», «Знак Зорро», «Абрек Заур», «Мисс Менд» и несколько других картин, бывших в прокате на исходе 1920-х годов. «Киношник» Иван Попов, сам красиво рисовавший свои афиши, запомнился как человек с разнообразными культурными интересами. В памяти рядом с ним стоит работник райкома партии Петр Добрыднев, единственный в Шемахе эсперантист.