Свет с Востока

дошли?» — «Да.... Точнее, он не дошел до них: ведь четыре из пяти арабских сочинений, на которые опирается Челеби, заключены в руко­писи, поступившей в парижскую Национальную библиотеку еще в восемнадцатом веке, вспомните упоминание Аскари в 1732 году... А в 1860, еще при жизни Рено, Национальная библиотека приобрела вто­рую рукопись, где сохранился и последний, пятый, из называемых турецким адмиралом трактатов — "Книга польз" лоцмана Ахмада ибн Маджида, пятнадцатый век! Так что все арабские источники энцикло­педии Челеби находились у французского корифея буквально под руками в течение всей его жизни (он умер в 1867 году), и вот загад­ка — как мог он не наткнуться на них, не оценить, не обнародовать их, этот создатель знаменитого «Introduction gйnйrale a la gйographie des Ori-entaux»1?— «Вряд ли эти давние документы сейчас поддаются рас­шифровке. Вспомните авторитетное мнение де Слэна, высказанное им в каталоге, а ведь это уже 1883-1895 годы: «Язык трактата растянут и насыщен техническими терминами, смысл которых понятен лишь плававшим по Индийскому океану». Так сказано об упомянутой вами «Книге польз», но, по-видимому, это можно отнести и к остальным произведениям сей достаточно темной литературы...»— «Хорошо, оставим пока вопрос о сложности текста! Но после 1912 года, когда Ферран впервые вытащил на свет божий эти две рукописи старых арабских лоцманов — впервые после того, как одна из них недвижи­мо пролежала в парижском хранилище полвека, а другая — двести лет, — разве не ясно, что такие сложные мореходные руководства не могли возникнуть в арабской среде случайно? Экономическая необ­ходимость порождает навигационную практику; последняя создает соответствующую литературу. Значит, уже самый факт наличия этой литературы еще до раскрытия внутренних деталей дает право видеть историю арабов не совсем такой, какой она рисовалась нам на уни­верситетской скамье, тут есть нечто совсем новое, не знаю еще его объема и всех его черт, далеко не знаю... Но оно есть, и придет в наши книги...»

Я приникаю к своим внутренним голосам, чтобы услышать вто­рой: возражение оттачивает мысль. Но корифеи смолкли! Я напря­женно и жадно слушаю тишину.

Да, диссертация стоит и большего, гораздо большего, чем я успел ей дать до сих пор.

Три арабские лоции

163

Но работа над ней и томила. Нередко меня начинали раздражать и малопонятный морской язык, и множество непривычных географи­ческих и звездных имен, и напряжение от постоянной временной и пространственной абстракции, и даже нарушения классического стиля в письме рукописи. Пальцы тоскливо пересчитывали груду непрочи­танных листов: еще много! Уже далеко отступила тьма, окутывавшая первые страницы лоций, уже глаза и ум проникли в самые дебри тек­ста, уже, кажется, можешь умозрительно охватить весь документ, — ан нет, не покорил ты его еще, и столько чуждого, непонятного глядит из каждого угла впереди!

Усталость.

В такие минуты я вставал из-за стола и принимался ходить по сво­ему подвалу. Сгущались осенние сумерки, а свет дадут только в восемь вечера. Хорошо так сумерничать: ходить и думать.

О чем?

Да обо всем. Тему не выбираешь, она сама приходит. Хорошо ду­мать мелодиями; переливающимся блеском слов; то строгим, то скользящим ритмом строф-когорт. И вновь Аррани:

Кто бился здесь? Кто крови алкал? В руинах церкви, нежно бел, Одетый в мрамор скорбный ангел Непостижимо уцелел.

Здесь шли бои. Бежали люди, Чтоб от войны детей спасти, И лязг мечей, и трупов груды Пересекали им пути.

Здесь шли бои. Свергались храмы,

Где проповедали любовь,

В камнях руин зияли ямы,

И меж камней струилась кровь.

.. .Война ушла. В покое сонном Все заросло и умер звук. Здесь хорошо молчать влюбленным, Здесь разговоры губ и рук.

Над кашкой бабочка летает, Едва жужжит мохнатый жук,

164

Книга вторая: ПУТЕШЕСТВИЕ НА ВОСТОК

Пасутся козы, и сплетает Упруго сеть свою паук.

В полдневном зное все застыло. Где лязг и вопли, взмах и кровь? Ах, неужели это было И неужели будет вновь?

Здесь всё, упав, устало дремлет И ангел, страж земному сну, В застывшей длани крест подъемлет, Благословляя тишину.

Проходили недели. Я переводил Аррани в тихие вечерние часы отдыха от работы над диссертацией, медленно, вдумчиво отбирая точ­ные слова для воссоздания аромата подлинников.

После сумеречных бдений я возвращался к лоциям Ахмада ибн Маджида освеженный, радостный.

И однажды подумалось: а вот Ахмад ибн Маджид... Так ли уж он для нас стар, так ли от нас далек? Флер экзотичности, лежащий на всем восточном, не искажает ли нашего восприятия этой личности, не скрывает ли истину?

Человек — всегда человек. И, может быть, в этом смысле нет ни времени... ни пространства? Пока эти два фактора образуют между исследователем и исследуемым психологическую преграду, возможно ли совершенное постижение? Пока мой герой для меня не живой че­ловек, а книжный персонаж, много ли я узнаю, многое ли смогу пове­дать о нем?

И тут мой взгляд упал на стихи, до которых я дошел в лоциях Ах­мада ибн Маджида: «О, если б я знал, что от них будет! Люди поража­лись их делам.»