Свет с Востока

оставалось от тебя. Письма, утешавшие, поднимавшие меня в лагере. Долго берег их, а сейчас... Прости, не осуди, вот, не сберег. Ни тебя, ни твоих строк.

— Что тут думать? — нетерпеливо проговорил Шарапин. Старые какие-то бумажки, уже и не разъять — ломаются, гниль одна, труха. Ну, верни я их вам, куда вы с ними? Попадете отсюда в лагерь, охрана их отберет и выбросит при первом же обыске.

И я соглашаюсь, что отберут, выбросят, а на волю передать их не­кому. Нет выхода.

Нет, он есть. Выход в память. Она — мое достояние, ее все еще не смогли у меня отнять и никогда не отнимут. Памяти не страшны ни обыски, ни следователи, ни конвоиры, она все хранит, хоть и пережито уже немало.

— Ну, вот, — сказал Шарапин, принимая от меня расписку. — Теперь подпишите протокол окончания следствия, и дело с концом.

... 21 июня мне дали свидание с братом, приехавшим из далекого Закавказья, между нами ходил охранник, ловивший каждое слово и отсчитывавший краткие минуты встречи.

— Мужайся, — сказал мне брат. — В твоем деле разберутся, ви­новных накажут.

— Свидание окончено! — проговорил охранник.

25 июня мне объявили постановление Особого Совещания при МГБ СССР: десять лет исправительно-трудовых лагерей.

ВНОВЬ НА ВОСТОК

Охранники тщательно закрывали от меня Ленинград, и вдруг привезли туда сами. Снова глянула в очи знакомая пересыльная тюрь­ма, укромно приютившаяся за Лаврой, гостеприимно раскрывающая широкие объятия сотнеголовым, тысячеголовым этапам, заботливо выпроваживающая их во все концы государства ГУЛАГа.

Стоял июль. В просторной общей камере, где я оказался, было пустовато: вчера ушел большой этап, а наш, прибывший из Новгоро­да, уступал ему в численности. За отсутствием нар люди расположи­лись на полу со всем своим скарбом, радуясь, что пока можно спать не впритирку один к другому, а это уменьшало духоту.

188

Книга вторая: ПУТЕШЕСТВИЕ НА ВОСТОК

Назавтра после прибытия, когда я лежал, задумавшись, положив голову на свой узелок, неподалеку вдруг резко прозвучало:

— Эй ты, шкет, а ну отойди от старика!

Я приподнялся, посмотрел по сторонам. Справа от меня сидел на самодельном фанерном чемодане плотно сложенный человек с желто­ватым, без единой кровинки, лицом. Его пронзительный взгляд был устремлен в угол камеры, где мальчишка-уголовник запустил руку в ящичек с продуктами, стоявший перед седым изможденным арестан­том. Старик слабо сопротивлялся, подросток стал вырывать у него уже весь ящик.

— Ты, шкет, кому сказано? Отваливай от старика! Усвоил или на кулаках растолковать?

Твердый окрик сидевшего на чемодане подействовал. Юнец огля­нулся и произнес обиженно:

— Пахан, я же не к тебе пристаю, чего ты...

— Что-о? Пристал бы ты ко мне, я бы через пять минут играл то­бой в футбол! Мразь, отойдешь ты, наконец?

Человек привстал с чемодана. Уголовник, недовольно сопя, вер­нулся на свое место. Спасенный старик перекрестился и стал быстро что-то вынимать из ящика и жевать. Желтоватое лицо его спасителя повернулось ко мне:

— Вот ведь! Сам в тюрьму попал, а другого заключенного грабить хочет!

— Да уж, добро бы фитиль, доходяга, — проговорил я. — Добро бы оголодал, а то ведь ряшка-то сытая, мордоворот кирпича просит! И вот лезет барданы курочить...

Пронзительные глаза оглядели меня с любопытством:

— Давно сидите?

— Шесть лет по тюрьмам-лагерям, два с половиной в ссылке, два с половиной под негласным надзором и вот полгода новой тюрьмы — итого: одиннадцать с половиной годочков.

— Я вас обогнал! — засмеялся собеседник. — У меня уже таких годочков тринадцать.

Так мы познакомились. Геннадий Сергеевич Воробьев, сын псковского крестьянина, в 1925 году, двадцати лет, вступил в партию. Стал журналистом, членом редколлегии ленинградского журнала «Во­круг света», в те годы одноименный журнал выходил и в Москве. Убе­жденный коммунист, он и сына своего назвал необычным именем Лори: Ленин — организатор революционного интернационализма. А в

Вновь на восток

189

1936 году стал одной из первых жертв поднимавшейся волны произ­вола. Получил шесть лет заключения, отправили на Колыму, вернулся оттуда хромым, через десять лет после ареста. Пробыл под надзором два года, в 1948 схватили опять. И тут случилось чудо — зачли переси­женные сверх срока четыре года, поэтому из десяти лет, отмеренных теперь Особым Совещанием, сидеть Геннадию Сергеевичу только шесть, в 1954 году должны выпустить. Авось. Будем надеяться.

О многом шли наши разговоры, Воробьев был начитан. Вскоре «новгородцам» велели собираться в этап. К счастью, мы оба в него и попали — только в разные вагоны, потому что охранники размещали заключенных по первым буквам фамилий.