Свет с Востока

Потянулись унылые дни. Из общежития на Никольской улице, здания, где двумя веками ранее в греко-латино-славянской семинарии начинал свой великий путь Ломоносов, я морозными серыми утрами ездил на Большую Калужскую, входил в новый корпус и до вечера выслушивал чинную череду лекций. В памяти и сейчас еще звучит рык математика Израиля Григорьевича Кабачника: «Втор-рая пр-роизвод-ная игр-рек по икс, дифферренциал икс!» Я слышу мягкий голос ста­рого преподавателя теоретической механики Николая Николаевича Путяты, обращенный ко мне: «Приди... Приди, пожалуйста, к доске, возьми эти цветные мелки, начерти вектор...» И я покорно чертил заученные секторы и векторы, а отойдя от доски, сразу их забывал. Вот химик Лбов... Пользуясь его глухотой, мы на уроках безбожно подска­зывали друг другу формулы. Потом — час от часу не легче! — ввели курс горного искусства: потянулись речи про штреки и квершлаги, пласты наклонные, пласты крутопадающие, а меня во всем этом инте­ресовало одно — откуда произошли имена пластов: почему этот назы­вается «Никанор-восток», а тот «Никанор-запад», третий — «Алмаз­ный», а четвертый зовется совсем непонятно— «Бераль»? Уголь-то

Как стать арабистом?

23

везде одинаков! Кто и почему дал эти имена? Никто не мог мне отве­тить, да я и не настаивал. Мысли были заняты другим.

«Что же, может быть, и нет еще у нас востоковедных вузов? У ко­го ни спроси, никто не знает о них, и в газетах никогда не бывает объ­явлений о приеме на восточные факультеты... Зато технических ин­ститутов много... Может быть, так и нужно, или время такое? «Техни­ка в период реконструкции решает все». Но что же мне делать?.. А вот что: учиться в техническом вузе, учиться как следует, скорее окончить, получить назначение на работу, а потом, приглядевшись, начать по вечерам изучать арабский язык... По вечерам... В свободное время...

Интересно, а много ли свободного времени и здоровых нервов ос­тавит мне должность горного инженера по технике безопасности?»

Примечательно и следующее мое приключение...

Выросшему в глухом захолустье, мне с детства хотелось увидеть вождей нашей страны, которых я представлял себе только по их порт­ретам. Оказавшись в Москве, 1 мая 1932 года я подошел ко входу на Красную площадь у Москворецкого моста и протянул проверяющему единственный бывший при мне документ — членский билет проф­союза горняков. Билет был заключен в красивую красную обложку с тиснением. Проверяющий, скользнув глазами по золоченым буквам, сказал: «Проходите». Я стремительно пошел вверх на площадь — до­ныне помню, как летела из-под моих ног черная с отливом брусчатка. На Красной площади мне указали место на второй гостевой трибуне слева от Мавзолея. Неподвижно глядя перед собой, я старался ничего не пропустить, вобрать в свою память весь этот особый, никогда больше не повторившийся день. Передо мной прошел весь первомай­ский парад— мерно колыхавшиеся стройные ряды людей в разно­цветных фуражках (я до сих пор помню мелодию сопровождавшего их марша). Прошла демонстрация — тысячи возбужденных лиц, ос­вещенных весенним солнцем, над которыми взлетали многократные возгласы «Ура». К вечеру все кончилось, площадь стала пустынной и пространной. Разошлись и те, кто сидел рядом со мной. Остался лишь я — одинокий юноша в стареньком плаще, я, ждавший заключитель­ной части праздника. И вот она наступила: с трибуны Мавзолея спус­тились люди, стоявшие там, и направились мимо меня к Никольским воротам Кремля. Нас разделяло менее десяти шагов, узнавать лица, помня их по портретам, было нетрудно. «Теперь пойдем обедать», — сказал Молотов, обращаясь к спутникам. Бухарин и Коганович шли рядом. Вожди двигались не стройной, но тесной группой и вполголоса

24

Книга первая: У МОРЯ АРАБИСТИКИ

переговаривались. Впереди группы, заметно отделившись от нее, ша­гал Сталин. Знакомая нависшая фуражка, знакомые усы; руки были глубоко засунуты в карманы длинной серой шинели. Низкорослый генеральный секретарь тяжело ступал по брусчатке и молчаливо гля­дел себе под ноги, отрешенный от почтительно пониженных голосов за его спиной. Процессия свернула к воротам, я направился в свое общежитие. Годом позже вряд ли бы мне удалось попасть на Красную площадь, и тем более близко наблюдать сильных мира сего, но на пят­надцатом году революции еще сохранялись последние остатки демократичности первых послеоктябрьских лет...

Думаю, думаю. В аудитории зашумели: профорг Ланенков, сидя­щий впереди меня, достал часы-луковицу и важно проговорил: «Время кончать занятия». В новом корпусе звонок из главного здания не слы­шен, а преподаватели наши все как один почему-то не имеют часов. Они начинают и кончают лекции по ланенковской луковице, и это, вероятно, прибавляет ему гордости. Ланенков — эмансипированный студент: с преподавателями держится на равной ноге и говорит им «ты». Уложив часы в карман и бросив на ходу лектору «будь здоров», он выходит из аудитории, а за ним тянутся другие ребята. Я выхожу во двор, на улицу, и продолжаю думать о своем.

«Что же предпринять?»