Светлана Аллилуева – Пастернаку. «Я перешагнула мой Рубикон»

Начиналась новая эпоха. Не все это поняли – за 35 лет, прошедшие после октябрьского переворота, страна разительно изменилась. Многопартийная система, альтернативные выборы в Государственную думу, суд присяжных, свобода слова, печати, митингов и собраний – обо всём этом успели позабыть. Продолжать следовать прежним курсом страна уже не могла, она задыхалась от непрекращающихся репрессий, но к новому повороту, к новому курсу, на сто восемьдесят, девяносто или сорок пять градусов отличному от сталинского, руководство партии не было готово.

Царившую скорбь – кроме Берии все члены Политбюро искренне горевали и плакали – нарушали лишь пьяные крики Василия Сталина.

Тридцатидвухлетний генерал-лейтенант, барин, привыкший жить по принципу «как хочу, так и будет», для которого с детства, кроме отца, не существовало авторитетов, не сумел воспользоваться наследственными привилегиями, не дал себе труда при жизни отца получить хорошее образование, завоевать авторитет в партии и стать продолжателем династии Сталина. А не веди он запойную жизнь, в 1952 году Василий вполне мог бы быть уже членом Политбюро, министром обороны и официальным преемником… Ему светило блестящее будущее. Не будем фантазировать о несостоявшемся карьерном будущем младшего сына Иосифа Сталина, водкой угробившего свою жизнь.

* * *

Прощание со Сталиным вылилось во всенародное горе. Лишь немногие ликовали, среди них оказался Лаврентий Берия.

– Хрусталёв, машину! – этот ликующий возглас Берии, прозвучавший, когда присутствующим на Ближней даче стало ясно, что Сталин умер, и запомнившийся Светлане, повторили из её мемуаров все, кто писал о похоронах Сталина, найдя в радостном выкрике доказательство преднамеренного убийства. Но не было ли это лишь шкурной радостью от мысли, что «мингрельское дело» завершено и теперь можно на девяносто градусов развернуть курс корабля?

Серго Берия узнал о болезни Сталина 2 марта, когда пришёл домой пообедать.

«Обычно в это время приезжал и отец, но в тот день его не было. Мама сидела заплаканная и сразу же сказала мне, что у Иосифа Виссарионовича удар и, по всей вероятности, он не выживет.

– Ну а ты-то чего плачешь? – спросил. – Помнишь ведь, что отец говорил… – Речь шла о том, что готовил нам Сталин. Мама, разумеется, обо всём знала – отец действительно предупреждал нас о том, что может случиться.

– Знаешь, – ответила, – я всё понимаю, но мне его всё равно жаль – он ведь очень одинокий человек.

Я сел обедать, а мама поехала к Светлане»[61].

Далее Серго Берия пишет, по-видимому ссылаясь на маму, Нину Теймуразовну: «Известно, скажем, что Светлана у кровати Сталина чуть ли не сутками сидела. Мы же знали, что она находилась дома и была совершенно спокойной. Я не хочу сказать, что она не любила отца, но это была отнюдь не та безумная любовь, о которой столько написано…»

Отчасти это близко к истине, если вспомнить по «Письмам к другу», что, сидя у постели умирающего отца, она вспоминала Каплера. Но это лишь часть правды. Через четырнадцать лет, осмысливая свою жизнь, перед тем как решиться остаться на Западе, Светлана писала в книге «Только один год», что ей было больно и страшно все три дня, проведённые у постели умиравшего отца. Но она чувствовала и знала, что вслед за его смертью наступит освобождение, которое будет освобождением и для неё самой. Страшное признание – не у каждого кремлёвского чада нашлось мужество его сделать.

Дети советских вождей, соратников Сталина, чьи руки запачканы кровью, – сыновья Хрущёва, Берии, Маленкова и Микояна, – отважившись на мемуары, своих отцов обеляли даже после того, как стало известно об их личном участии в репрессиях. Их книги, по-разному озаглавленные, просятся в серию «Мой папа самых честных правил». Кремлёвские сыновья были такими же свидетелями истории, как и Светлана Сталина, но на мужественный поступок они не решились и, иначе сложись обстоятельства, недрогнувшей рукой продолжили бы дело отцов.

Дочери вождей – Воля Маленкова, Вера Булганина, Рада Хрущёва – тихо молчали в тряпочку. Другая Светлана, Молотова, выпускница МГИМО и сотрудница института общей истории РАН, умершая в 1989 году, ни слова не сказала о роли своего отца в проведении коллективизации, как и о своих чувствах, когда любимый папа сдал маму в руки Абакумова. Промолчал и умерший в 1989 году зять Молотова Алексей Никонов, редактор журнала «Коммунист».

Загадочный Надирашвили

Человек так устроен, что многие события, современником которых он был, потрясшие мир и трагические для тех, кто оказался в них вовлечён, если его лично они никак не задели, забываются быстро – много ли москвичей, не заглядывая в Интернет, припомнят дату теракта в московском метро? А когда им назовут 29 марта 2010 года (потому как теракты в метро с многочисленными жертвами случались в разные годы), мало кто вспомнит, что он (или она) делали в этот день.