Священная война

К утру, однако, перестрелка стихла; не стало слышно и воплей солдатиков, исподтишка подсекаемых ножами. Над городом занялось мучнисто-серое, в цвет влажной соли, утро, хоть тем радующее, что уж не сеяло сверху промозглой моросью. Ветер, наконец изменив направление, приподнял посветлевшие после дождя тучи и гнал их вспять, туда, откуда приволок намедни – на ту сторону Днепра и далее, в Тавриду. Но все же солнца не было, и небо нависало над головами опрокинутой, скверно сполоснутой чашей плохого стекла.

Увязая в глинистой жиже, Бестужев медленно шагал по узким улочкам, обходя вмятые в грязь тела павших. Странно… усталости не было, хоть и вторые сутки не спал. Потому и пошел вот так, пешком, муча свитских: город притягивал. Ранее бывал тут проездом; единственное, что запомнилось: нечего смотреть. Теперь же хотелось увидеть в подробностях; как же, первый город, им, Бестужевым, лично взятый… Так бы и впредь; тогда уж и в спину никто не посмеет попрекнуть недавними подпоручицкими эполетами.

Жителей не видно; попрятались, как, впрочем, и следовало ожидать. Город же вдруг раскрылся совсем иным; стоило лишь приглядеться, и ясно: вовсю расстраивается, пуще прочих новостроев екатерининских, кроме разве что Одессы да Севастополя. Кое-где даже и замощено: грубо, щебенкой… а все же! – не Азия какая-то, почти что Европия… иль, того пуще! – Россия-матушка. И средь домов-мазанок, чем к центру ближе, тем чаще высятся серокаменные, с мансардами, кой-где и с мезонином. Стены, правда, пообгорели, плетни повалены, пух-перья вьются в воздухе, оседают в грязь.

Невольно Бестужев прислушался к тихим голосам за спиной. Кто говорит? – не понять. Однако же складно.

– Светлейшим князем Потемкиным-Таврическим сей город заложен в честь императрицы…

Короткий смешок.

– Вишь ты, и тут Катьке потрафил, жох!

– Надо думать… Зря, что ли, самолично посетить изволила? Генерал, не оборачиваясь, махнул рукой. Разговор оборвался. Остановились у собора, схожего с грудой кирпичей.

Ишь, махина заложена, – лениво подумал Бестужев. – Когда ж достроят такую-то? – не при нас уж, видать. Оглянулся, прикинул пройденный путь. Однако же! и не заметил, а версты с три отшагал. Ну и славно: хоть раздышка малая, левой-правой, ни о чем не думая, ничем душу не терзая. Глядя на недостроенный собор, припомнил рассказы о нем, слышанные еще в Киеве: мечтал светлейший всей Европии нос утереть, да не успел, помер, не хватило богатырю силушки… теперь достроят ли? И сам себе, едва ли не вслух, ответил с веселой злостью: а достроим! Мы и достроим… когда победим. Самое придет время строить и обустраивать!

Только вот победить бы…

Бездумный покой исчез, словно и не было; вновь подступили нелегкие мысли.

Что ж, город отбил, приказ исполнил; уже и депеша о сем в Киев послана. И что с того? – ежели сам Кармалюка отошел невредимо, да сухиновцев сберег, да прочей швали у вора несметно! Вот ежели б исхитриться к генеральной баталии хама вынудить и основные скопища его конфузии подвергнуть, да разогнать по степи, да пустить татар, чтобы нарубили вдогон в охотку… иное сложилось бы дело; сами б мужички ружьишки побросали, на коленях приползли бы с вожаками повязанными… Сие и была б истинная виктория! Контрибуция фуражом да провиантом, рекруты. Но… не настигнуть.

Разве что сам вернется, город отбивать. Вся на это надежда. Сам себя повязал Катеринославом гетьман: рассылал по селам универсалы корявые, сулил навеки учредить на сей земле страну Гайдамакию, в городе же Катеринославе престол гетьманский поставить. Назвался груздем, так теперь, кроме кузова, лезть хлопу некуда; мужик – что лошадь: доверчив-доверчив, ан если учует слабинку, не пощадит – скинет и продаст, аки Пугача некогда.

Михаил Петрович покачал головой. Поймал быстрый сочувственный взгляд Горбачевского. Что скажет Ваня? – ведь здешний, должен мужика понимать.

– Майор, как думаете: вернется гетьман? Горбачевский пожал плечами.

– Как я думаю, так вернется. Нет у него иного пути.

Значит, так и есть. Вернется. Подтянет основные толпы, завернет в них, как в тулуп, Первую Мужицкую, вытащит из размокшей грязи страшные свои дроги с косами на дышлах и колесных втулках и – кинется отнимать столицу своей Гайдамакии. И было б сие отнюдь не скверно, ибо тут мы его и примем на штыки…

– Мишель… Михаил Петрович… изволь! Батюшка здешний; был вчера Кармалюкою порот за отказ ножи святить…

Плотная кучка свитских расступилась, пропуская Щепилло, волочившего за рукав рясы худенького попика с непотребно расхристанной гривой полуседых волос; вокруг головы – кровавая тряпица; идет медленно, глаза затравленные.

– Не страшитесь, батюшка! – постарался Бестужев, чтоб мягко прозвучал голос. – Не страшитесь, все худое уж позади; живы – и слава Господу… а от Верховного за мужество награду обещаю!

Порывисто, едва не напугав до смерти страдальца-попа, подошел, приложился к грязной мозолистой руке. Перекрестился. Попик, никак того не ждавший, зарделся, что твоя девица. Не из сытых батюшка, простецкий, сам себе и кормилец, по рукам судя.