Священное наследие

Нравственное понимание своих исторических задач, однако, не есть плод отвлеченной исторической мысли девятнадцатого века. Отнюдь. С этого понимания вообще начинается наша национальная литература, в чем нас убеждает «Слово о Законе и Благодати» первого русского митрополита Илариона. Это истинное чудо, что наша национальная мысль, наша литература сразу начинается с такой головокружительной духовной и нравственной высоты, каковой является Слово Илариона. Но, самое удивительное, что уже в середине XI века русский народ, устами своего ученого мужа, первого митрополита родной крови, осознает и утверждает свое духовное преемство с ветхозаветной Церковью и свое новое избранничество в качестве «новых мехов» для «нового вина», в качестве национального ковчега для Нового Завета, ковчега хранителя истинной, православной веры. И уже тогда русские умы осознанно проводят священные параллели из ветхозаветной истории применительно к реалиям русским, и в ветхозаветных символах пытаются осознать роль и место в священной истории родной Руси.

Кроме слова митрополита Илариона ярким свидетельством тому не только Начальная русская летопись, редактированная преп. Нестором, но и хорошо известное «Слово о погибели земли Русской», где в описании границ священной земли народа христианского, Святой Руси легко узнаются стилистические и смысловые заимствования из Священного писания.

Итак, в «Слове о погибели земли Русской», после описания красот и богатств земли Русской, дарованных, по мнению автора народу за его честное и грозное стояние за «правоверную веру христианскую», описываются священные границы Руси, Нового Израиля: «Отсюда до венгров, и до поляков, и до чехов, от чехов до ятвягов, от ятвягов до литовцев и до немцев, от немцев до корелы, от корелы до Устюга, где живут тоймичи поганые, и за Дышащим морем, от моря до болгар, от болгар до буртасов, от буртасов до черемисов, от черемисов до мордвы – то все покорил Бог народу христианскому поганые страны: великому князю Всеволоду, отцу его Юрию, князю Киевскому, и деду его Владимиру Мономаху, которым половцы детей своих пугали в колыбели. А Литва из болота на свет не показывалась. А венгры каменные города укрепляли железными воротами, чтобы на них великий Владимир войной не ходил. А немцы радовались, что они за синим морем».

Автор «Слова» описывает границы коренной Руси, Руси, в соборном единстве принявшей крещение в водах Днепра, при святом Владимире, и мыслимой только как единый христианский народ, народ святорусский, который не могут разделить уже ни племенные, ни княжеские границы. Но это еще не все.

Если мы внимательно вчитаемся в эти строки, то поймем, что древнерусский автор вполне сознательно творчески применил в описании земли Русской структуру священного текста книги Иисуса Навина Ветхого Завета. В главе тринадцатой книги описываются земли за рекой Иордан, которые предстоит израильтянам завоевать и разделить по коленам по прямому указанию Господа. Именно реминисценцией на эту главу можно рассматривать описание священных границ Руси. Глава же двенадцатая книги Иисуса Навина описывает царей и народы, склонившихся перед военным гением древнего Израиля, что нашло зеркальное отражение и в древнерусском тексте, в конце, при описании соседей Руси, страшащихся мощи железных полков Владимира Мономаха.

Уже в XVI веке у русского царя Василия Иоанновича будет царский стяг: на белом полотнище изображен был Иисус Навин. Очень символично время появления этого стяга. Именно в этот период вызревает национальная идея Третьего Рима, и царь под своим новым стягом как бы отправляется на завоевание земли обетованной. Здесь речь может идти и как о внутреннем завоевании, некоем преобразовании территории русских удельных земель в единое священное царство, так и о возвращении в лоно царства исконных русских земель, отнятых Литвой и Польшей. Вернемся к древнему памятнику русской литературы.

Безусловно, автор «Слова о погибели земли Русской» вовсе не ставил себе целью копировать Библейский текст, приноравливая его к историческим и национальными реалиями древней Руси. Задача перед автором стояла иная. Он скорбит не только об утрате величия родины, но и о нравственном упадке своих соплеменников, скорбит, как скорбели и ветхозаветные пророки. И его обращение к книге Иисуса Навина было, в определенной степени, не столько литературным приемом, сколько своего рода канонической проповеднической моделью, привычной для произнесения с церковного амвона, где более чем уместны прямые параллели из Священной истории применительно к текущей жизни домонгольской Руси.

Без сомнения, современники не усматривали в таких параллелях ничего искусственного, исключительно книжного, оторванного от исторической действительности, а воспринимали такую проповедь как живое указание на соответствие исторической роли христианской Руси и древней ветхозаветной церкви, истинность и актуальность которой была для них несомненной.