Святая мгла (Последние дни ГУЛАГа)

Однажды в лагере появилась гитара – как и откуда, не знал никто, но появилась. Это была классическая шестиструнная гитара, хотя в зависимости от того, в чьих она оказывалась руках, настраивалась то в терцовом стиле (e-b-g-d-a-e – ми-си-соль-ре-ля-ми), то на русский лад (d-b-g-d-b-g-d – ре-си-соль-ре-си-соль-ре). Исполнители делились на «испанцев» и «русских». Мы с Маниловичем были «испанцами», а Донской и Папаян – «русскими». Когда к кому-нибудь из «испанцев» попадала в руки побывавшая в руках «русского» гитара, второй, третьей и четвертой струн он не трогал, первую настраивал по второй, шестую – по первой, а пятую – по шестой. Это была несложная процедура, и, если только слон не наступал на ухо, справиться с ней было легко. Однако при такой частой настройке-перестройке струны сбивались с первоначального музыкального значения, и хотя они и были в соотношении друг с другом терцетами, но соответствовали ли первая и шестая струны действительно ми, или опускались до ре или вовсе звучали как до, трудно было сказать. Требовался камертон – кто бы нам его дал в политическом лагере?

Как-то раз мы с Рафиком Папаяном рассуждали об этом в «курилке» (она напоминала устроенные в большинстве аэропортов сегодняшнего мира курительные комнаты, только вот с чистотой и комфортом была не совсем в ладах).

– У меня идея! – заявил Папаян. – Запомним тональность гимна Советского Союза, который нам поют каждое утро, потом как-нибудь раздобудем его ноты и по ним настроим гитару.

– Вы правда диссиденты и испорченный народ, – неожиданно вмешался в нашу беседу вошедший в «курилку» Разлацкий, – однако, в отличие от меня, все же являетесь законными заключенными – почему же вы должны столько мучиться?

– Может, предложите нечто получше? – учтиво спросил его Рафик, тихонько подмигнув мне: мол, что этот сталинист и политический динозавр может сказать полезного нам, кавказским и продвинутым политзаключенным?

– Во-первых, вам не нужны ноты советского гимна, я – живые ноты. Ревизионисты и псевдокоммунисты-феодалы посягнули на слова, а музыку и тональность оставили неизменными. Первый слог ненавистного для вас слова «Союз» – «со-» – является нотой соль, то есть третьей струной гитары в обоих ладах. Затем идет до-соль-ля-си-ми.

Со-юз не-ру-ши-мый рес-пуб-лик сво-бод-ных…

(Соль – до – соль – ля – си – ми – ми – ля – соль – фа – соль – до)…

И Разлацкий с явным удовольствием спел полную версию гимна Советского Союза в варианте 1943 года; когда он дошел до упоминания Сталина, голос его задрожал и на глаза навернулись слезы, возникла долгая пауза, но за ней последовало в полную мощь легких:

                   Нас вырастил Сталин – на верность народу,                   На труд и на подвиги нас вдохновил.

– Однако, – продолжил воодушевленный торжественной песней Разлацкий, – и этого не надо делать, не расходуйте гимн великого Советского Союза на эту дурацкую гитару, я подам вам безошибочное ля, когда захотите.

На мой вопрос, откуда у него такой идеальный слух, Разлацкий сказал, что у каждого политического заключенного есть вторая профессия: в то время пока грузины пили, ленинградская аристократия работала дворниками (он имел в виду Полякова и Донского), бундовская мелкая буржуазия (Манилович и Фельдман) вкалывала электромонтерами, он, куйбышевский пролетарий, на протяжении многих лет работал настройщиком фортепиано и руководил жюри на конкурсах независимых поющих поэтов, так называемых бардов.

На этом музыкальные истории Разлацкого не закончились. Когда на проводимых по инициативе Христианской федерации народов Южного Кавказа вечерах кавказской музыки Руслан Кетенчиев исполнил сложную балкарскую песню, Рафаэл Папаян предстал с обработанной Комитасом знаменитой армянской песней «Цицернак» («Ласточка»), а я взялся исполнить «Сулико», со слов «гуламосквнили втироди» («горько плакал») Разлацкий стал подпевать мне на прекрасном песенном грузинском и до самого конца так повел второй голос, что вся аудитория умывальной комнаты, то есть «курилки», взорвалась бурными аплодисментами и великолепный приз за первое место – спичечную коробку черного чая – заслужил я (Разлацкий отказался разделить со мной эту награду). Правда, Георгий Хомизури окончательно возненавидел «Сулико» как символ сталинизма, и даже мои объяснения, что это стихотворение в 1895 году написал Акакий Церетели и Варенька Церетели тогда же подобрала к нему музыку, не поколебали его убежденности. Жора возмущался: «При Сталине по радио только и звучало, что «Сулико». Как же вы, господин председатель жюри, могли за исполнение песни-фаворита людоеда, тем более в дуэте с Разлацким, дать Бердзенишвили чай?!»

Председатель жюри Вадим Янков не принял вспышку Жоры близко к сердцу, более того, официально заявил: «Отец всех времен и народов генералиссимус товарищ Сталин любил также и вино. И если я когда-нибудь удостоюсь освобождения, то, не убоявшись ни тебя, ни Сталина, и вино выпью, и, возможно, еще и «Сулико» спою!»