Святой Илья из Мурома

Пытался князь оградить Бориса, Глеба и всю державу от Святополка. Поэтому нежданно нагрянули в Туров нарочитые его дружинники и взяли под стражу Святополка и Рейнборна и заточили обоих в темницу киевскую. Думные бояре принялись с пристрастием допрашивать челядинов Святополка, и много зла им открылось. Святополк фактически уже переметнулся к Польше, и только ждал своего часа, чтобы пойти на переворот в державе и сбросить с высокого стола князя Владимира.

   — Ну, вот и ладно! Вот и ладно... — приговаривал Владимир, выслушивая всё, что доносили ему после ночных допросов бояре. — Вот мы ему голову-то и открутим!

Но в пещере киевской, во тьме, плакал инок Илия:

   — Зачем? Зачем ты, князь, зло к себе приблизил? Зачем злом наполнил сердце своё? Как болезнь чёрную, привлёк ты к себе Святополка, не ведая будто, что зло прилипчиво, как чума... И ты уже полон им.

Поэтому не удивила Илию весть, что Ярослав, от Киева отложившись, перестал отцу дань платить.

Для Владимира эта весть тоже не стала неожиданной. Ждал он, когда, рождённые в ненависти и грехе, дети Рогнеды пойдут на него. И, услышав весть об измене Ярослава, словно обрадовался. Молодо пробежался он по теремным покоям. Молодо сбросил чёрные одежды вдовца. И, словно вернувшись на тридцать лет назад, явился перед воеводами в доспехе воинском.

   — Мостить мосты! Торить дороги на Новгород! — кричал он боярам и воеводам, давно не видевшим князя в таком гневе и молодой языческой ярости. — Идём на Новгород! Отступника Ярослава резати...

Охнул, схватясь за сердце, Добрыня.

Охнул, упав на колени перед иконой, инок Илия.

«Господи! — кричало сердце его. — Сколь зла умножилось в державе твоей! Отец на сына смерть умыслил! Возносит меч ненависти над постылым, а сатана толкнёт под руку, и обрушится меч на милого... Я-то уж знаю! Я — ведаю! Господи, не допусти! Господи, отврати от зла вселенского...»

Сбирались рати, рубили чёрные мужики просеки, чтобы большое конное войско могло дойти до Новгорода.

Метался в бреду Добрыня старый, свалясь от невместимых в его доброе сердце горестей.

   — Эх! — говорил злой и помолодевший князь. — Не ко времени Добрыня свалился! Ему не впервой на Новгород ходить... Он бы рати повёл.

   — Как бы он повёл? — шептались воеводы и боя ре. — Словно князь забыл, что Добрыня — самый старый в свите его! Словно не видит, что Добрыня едва ходит на ногах своих опухших!

   — Да как бы он повёл? — говорили другие. — Чай, ноне Новгород не тот, что прежде. Сей город — христианский! Да в Новгороде дети его любимые. Тамо и внуки его малые... Куда бы он? Противу своих детей пошёл бы?

   — Князь же вот идёт! — возражали третьи. — Противу сына своего...

   — Господи! Не допусти! — стонал в пещере инок Илия. — Господи, не дай на Руси отцу сыновнюю кровь пролить либо сыну на отца меч поднять! Сие зло не позволит державе нашей подняться! Зло ведь, как семя брошенное, прорастает! Господи, не допусти!

Осмотрев изготовленную рать, Владимир соскочил с коня и спросил деловито:

   — К Борису посылали? Пущай на пути в Новгород к нашей рати со всей своей дружиной подойдёт! У него дружина самая большая в державе! — Князь говорил так, словно собирался не противу сына идти, не противу брата Бориса ополчать. — Заутра выступаем!

   — Господи, не допусти! — шептал Илия, проваливаясь в забытье.

Он очнулся, когда над Киевом начинался рассвет, и ужаснулся, поняв: Владимир-князь умер!

   — Господи! — шептал он. — Сколь грозны дела твои! Господи, что же теперь будет?..

* * *

15 июня 1015 года князь Владимир внезапно умер. Он был готов к походу на отложившегося Ярослава, старший же сын его Святополк сидел в темнице и, скорее всего, был бы казнён за измену. Рейнборн — его правая рука, или, точнее, его духовный и политический руководитель — умер в заточении. Лучшая рать, два года собираемая Борисом, была под его началом на походе против печенегов. Но с печенегами, значительно уступавшими числом и вооружением киевлянам, стычек почти не было.

Они предпочитали уходить от столкновений. Так что войско оставалось свежим и нетронутым. Казалось, всё способствовало продолжению политики Владимира. Но смерть его всё повернула в другую сторону.

Когда упал он в тереме замертво, Киев на несколько часов остался без власти. Добрыня — правая рука и всечасный исполнитель воли княжеской — умирал в дальнем покое. И никто не шёл к нему, потому что челядь грабила погреба и валялась пьяная по всему подворью.

Добрыня, кто одним взглядом мог держать их в страхе, а кулаком убить на месте, лежал без памяти. И сразу стало некому его смертный пот утереть.