Святой Илья из Мурома

Из тёмного хода пещер киевских вышел торопливым шагом инок Илия и пошёл давней тропою, ещё Ольге Великой ведомой, из пещер в город Владимира, в терем его. Мимо Берестова, через Лядские ворота вошёл он безвозбранно. Стояло в Киеве полное нестроение и смута. С тоской отметил инок Илия, что важнейшие ворота города отворены стоят и воротников нет никого — все разбежались: кто грабить, а кто — за домы свои в опасении, за домочадцев своих... Догадался, что затворен стоит конец Козары, и Подол еврейский затворился, и все мастера — кожемяки, сапожники, оружейники, портные — затворили кварталы свои на посаде. По улицам пробегали чьи-то челядины, тащили награбленный скарб. Откуда-то взялись лихие люди-поножовщики, что кучками да шайками ходили по граду, пробуя плечами ворота горожан — заперты ли, пытаясь перелезть через заборы, и там, где не натыкались на волкодавов отвязанных да на лучный бой из окон, озоровали. И скотину сводили, и животы грабили.

Пьяные и разгорячённые, мотались они по улицам, не обращая внимания на монаха, что, прижимаясь к стенам, торопливо шёл к Отиеву замку Владимира.

И здесь тот же погром и нестроение. Растолкав пьяную челядь, Илья поднялся в терем и разыскал в полутёмном покое умирающего Добрыню.

Старик метался в предсмертной агонии. Илия подал ему пить, утёр смертный пот и, сев в изголовье, стал менять на горячем лбу друга смоченные холодной водою и уксусом ветошки.

Добрыня задышал ровнее. Открыл осмысленные глаза и, узнав Илию, посилился улыбнуться.

   — Илюшень... — прошептал он. — Просе...

Голова его откинулась, рот полуоткрылся и глаза потускнели.

Инок Илия своей огромной клешневатой десницей закрыл другу глаза и, возжёгши свечи, прочитал отходную молитву.

Затворивши дверь в покой с умершим, он с большим трудом отыскал испуганных погромом верных Добрыне челядинов и велел вынести ночью тело: старого воеводы и дядьки княжеского из терема, доставить в Печорский монастырь. Челядины рады были, во всеобщем нестроении, получить хоть какое-нибудь чёткое распоряжение.

   — Что творится! Что делается! — ахал старый Дружинник, что был у Добрыни слугою. — Киев-град. как с ума сошёл! Ну вот, погодите — придёт Борис, сядет князем, он вам глумление над Владимиром умершим попомнит! Ох, попомнит.

«Не придёт Борис!» — не сказал, но подумал Илия.

Когда он вышел из терема, на двор, едва не выламывая ворота, ввалилась пьяная орущая толпа, нёсшая на руках освобождённого из темницы Святополка. Кривились пьяные рты — вопили славу новому князю. Святополк, в расхристанной рубахе, без шапки, с развалившимися, как вороньи крылья, прямыми, иссиня-чёрными волосами, был бледен; неистовым огнём ненависти горели глаза его. Как безумный, водил он взором по двору княжескому, на который вступал, неожиданно для себя, властителем. Он увидел монаха, стоящего у теремного крыльца, но не узнал в нём Илью-воеводу — соратника ненавистного отца своего, Владимира. Да и трудно в пьяном хаосе, в воплях и толкотне дикой, бессмысленной толпы что-то сообразить или вспомнить. Святополка внесли в тронный теремный зал и усадили на высокий стол киевских князей.

Святополк приказал выкатить бочки с мёдом народу киевскому и поить всех допьяна! Ибо сие в поминание князю Владимиру и в радость от восшествия на стол киевский князя законного — старшего сына, Святополка.

Тут же призвал он из Турова своих единомышленников, что по погребам от гнева Владимира прятались. Раздал все недавно отчеканенные Владимиром первые киевские монеты серебряные, назначил кого — воеводою, кого — боярином думным.

Под утро же, радуясь, что пьяные горожане не запалили Киев, велел кое-как собранной княжеской дружине разогнать пьяниц, не жалеючи и не милуя никого. Рубить всех, кого с оружием в руках увидят, и топить в Днепре, чтобы смуту унять. Что было исполнено с готовностью. Погромы утишились, и горожанин киевский вздохнул с облегчением:

   — Слава богу, пришла в Киев законная власть!

Поутру поскакали из Киева гонцы в Польшу, к шурину Святополка Болеславу I, и в поле Дикое — к печенегам, с одинаковой просьбой: «Немедля, на любых условиях, прислать в Киев свои рати! »

Потому что дружина княжеская разбежалась, а малая часть её, оставшаяся при Святополке, слаба и ненадёжна. Главное же войско — в походе с Борисом.

Византийских же послов приказано гнать в три шеи... Да и венгерских, и чешских, и всех, кого привечал и с кем вёл переговоры Владимир. Киев под княжеской рукою Святополка повернул всю политику державы прямо в противоположную сторону. Особливый гонец послан в Рим, к папе, не только с сообщением, что умер ксёндз Рейнборн, но и с просьбой немедленно прислать послов из Рима и священников папских для вразумления народов державы Киевской.

В Киев двинулись польские и немецкие рыцари, заскрипели телеги с монахами Священной Римской империи... Застонала земля от копыт коней печенежских, что шли в Киев как в город завоёванный. Не зря стягивал войска Святополк — пуще смерти боялся он возвращения из похода рати княжича Бориса. Самой сильной рати в Киевской державе.