Святой Илья из Мурома

Он повернулся к Рогнеде спиной и вдруг, будто толкнул его кто, шагнул в сторону, как учил его Добрыня. Обернулся. Мимо упала Рогнеда с ножом в руках. Обученный изрядно воинскому мастерству, Владимир мгновенно вывернул ей руку и вырвал нож.

   — Убил! Убил! — рычала неузнаваемая Рогнеда. — Всех убил! Кровь на тебе! Отца убил! Братьев! Изверг! Зарежу тебя!

Вбежавшая стража скрутила Рогнеду. Она билась в руках дюжих гридней и кричала в истерике, обливаясь слезами:

   — Изверг! Жизнь мою растоптал! Зверь!

Никогда прежде не видел её такою Владимир. Он растерялся.

   — Связать её! — кричал воевода. — На князя! На мужа! С ножом кинулась!

Славяне и теперь уже немногочисленные варяги-дружинники только головами качали: за покушение на мужа, по обычаю, полагалось закопать неверную жену в землю живьём. Таков обычай был и у варягов, и у славян; у мусульман и хазар-иудеев казнь была не менее жестокой — преступницу побивали на площади камнями.

   — Не надо вязать княгиню, — сказал Владимир, удивляясь своему спокойствию и ровному голосу.

   — Чего с ней делать? — спросили два боярина, держащие за руки княгиню.

   — Пусть завтра сядет на брачную постелю, как невеста убранная, — сказал Владимир, поднимая за косы голову Рогнеды. — Дожидается! Я сам ей башку снесу!

* * *

Мимо воющих нянек и мамок, мимо насмерть перепуганных челядинов по скрипучим переходам перешёл он на свою княжескую половину. Дал по шее отроку, который замешкался, расстёгивая ему пряжки перевязи, на которой меч висел. Выгнал всех, повалился на лавку. Но ни отдохновения, ни покоя не было. Встал, выпил вина — зубы стучали о край посудины византийской. Хотел, как обычно после встречи с Рогнедой, поехать к девкам... Да расхотел. Так и мыкался по горнице, сшибая ногами ковры и лавки.

Никогда Рогнеда такой не была. Сломалась стена каменная, неприступная!

   — Велика же, крепка была твоя раковина, улитка ты заморская! — шипел себе под нос князь. — А вот и тебя я достигнул. Вот теперь и тебе, как мне, худо! И тебе, как мне, больно. Сквитались!

Но мысль эта не приносила радости.

Чуть успокоившись, уже ближе к ночи, после ужина, как всегда обильного, князь стал перебирать все мелкие подробности происшедшего. Цепкая память его восстановила все слова, жесты, выражения лица Рогнеды... Он начал обдумывать, что же побудило жену к столь отчаянному крику и поступку? И первое, что приходило в голову, — изгнание варягов.

«Вот оно что... гадюка подколодная! Как я варягов за море услал, так зубы тебе ядовитые вырвал! Не стало надежды у тебя, что они, соплеменники твои проклятые, меня прикончат! От бессилия ты на меня кинулась! Сколько же лет ты меня ненавидела! Ах, змеюка!»

Пришли две девки спальные, постелили постелю, задирая толстомясые зады, взбили перину. Князь смеха ради задрал одной подол, шлёпнул по тугой заднице. Девка взвизгнула, на всё готовая, повалилась на перину.

   — Да пошла ты отсюда! — притопнул ногой князь. — Пошла отсюда, лохань помойная!

Девки обиженно умелись восвояси.

В одной рубахе, босой, сидел князь на лавке у оконца, бычьим пузырём затянутого, и во мраке покоя спального странные мысли приходили в его буйную кудрявую голову.

С детства любил и умел он, вот так в одиночку сидя, всё обдумывать. Поначалу его удивляло, как это он ухитряется сразу думать о нескольких вещах, будто в голове у него несколько человек сидит и каждый о своём помышляет. А потом понял, что это дар Божий. И его не страшиться, а радоваться ему нужно, потому только так дальнее меж собой соединяется. Грек-наставник его, коего привезла из-за моря бабка Ольга, — учил княжича, как разделять в размышлении мысли от чувства, как выводить из одного другое по правилам науки древней — логики.

Вот и сейчас князь спокойно, точно рыбу пойманную разделывал, отделил чувства свои от мыслей. И удивился. Чувства переменились: не было в них больше ненависти-любви к Рогнеде. Думал он о ней теперь, будто о чём-то постороннем и его, Владимира, некасаемом. И оправдывал её! Глядел на всю их жизнь, начиная от сватовства до того, как Рогнеда, битая и целованная мать его детей, на него с ножом бросилась, отстранённо...

И вдруг явился ему перед мысленным взором Ярополк — таким, как лежал он в луже крови во тереме киевском, когда закололи его варяги, при дверях стоящие.

Владимир перевернул его на спину — странное было лицо у брата. Ни муки, ни укора. Ясно и открыто глядели синие глаза его... Владимир прикрыл глаза Ярополку и увидел, что измазал лицо брата кровью. Он поднял голову — как изваяние, стоял ястреб линялый Свенельд.

И тогда на глазах у бояр и нарочитых дружинников, глядя в самые глаза Свенельдовы — выцветшие, свинцовые, в чёрных подглазьях, как у бога смерти, — Владимир вытер кровавую руку свою о белую рубаху варяжского воеводы.

«Как не побоялся!» — усмехнулся, сидя в тёмном покое, князь. И не было ему тогда страшно, а ведь кругом отроки Свенельдовы стояли — могли, только прикажи Свенельд, с мечами на князя кинуться. Но не приказал воевода, а сами они не посмели.