Святослав Великий и Владимир Красно Солнышко. Языческие боги против Крещения

Шло время, от князя не было известий, Рогнеда все больше и больше мрачнела, а у Перенеги стал округляться живот. Нося под сердцем ребенка, ключница и радовалась и печалилась. Будущему дитю радовалась, но Емко все чаще тискал по углам уже других, холопки охотно уступали видному парню.

Неизвестно, чем бы все закончилось, если б однажды княгиня вдруг не позвала обоих, и ключницу, и ее сожителя, к себе. Строго глядя на Емко, кивнула на уже заметный живот Перенеги:

– Твой будет?

Дружинник не посмел отказаться.

– Мой…

Рогнеда протянула, но не ему, а Перенеге, кошель, туго набитый кунами и резами:

– Держи, тебе с дитем на житье. Деньги всегда пригодятся. Возьмешь еще со двора лошадь получше с телегой и всякого скарба, что нужен для обустройства. Из моих закромов возьмешь скоры, рухляди разной, не жалей, точно меня куда собираешь. Поняла?

Перенега кивала, не очень понимая, почему вдруг княгиня так расщедрилась, никогда ничем не разбрасывалась, а тут вдруг…

А Рогнеда продолжала:

– Поедешь в Полоцк, там у тебя родовичи остались, я помню. От меня поклон Полоцку передашь, только языком не болтай, прошу тебя.

И ничего не сказала о Емке. Тот топтался на месте, не зная, как самому спросить о своей судьбе. Княгиня поняла, усмехнулась:

– А его… как знаешь. Я бы не стала с собой брать, больно девкам подолы задирать любит, наплачешься…

Ключница, теперь уже бывшая, совета хозяйки послушалась, уехала на следующий день одна, повез ее, правда, один из конюхов. Повез, да так и остался где-то с Перенегой. Рогнеда не противилась. А Емко тоже убрался из Изяславля, помотался по свету недолго, сгинул из-за своей неуемной тяги к женским прелестям: прибили, поймав однажды на сеновале с чужой женкой.

После отъезда Перенеги Рогнеда осталась совсем одна. То есть вокруг было достаточно холопов, всяких приживалок, готовых услужить, но с прошлой жизнью ее связывал только сын. Но Изяслав мал, о чем с ним говорить? Постепенно в душе Рогнеды росла обида на все и всех. На Владимира, лишившего ее сначала родителей, потом чести, потом права быть старшей княгиней, младших сыновей… На его жен и наложниц, похитивших с ее ложа любимого мужчину, даже на сыновей, которые живут с отцом отдельно, небось, не вспоминая о матери… Вот эта обида – на мальчиков – была самой странной. Не их вина, что мать далеко, но против воли и разума Рогнеда все же обижалась. Они с отцом, а не с ней, его любят, о ней забыли…

По крыльцу терема затопали ножки, эту поступь княгиня узнала бы из тысячи других – к матери торопился ее дорогой сынок Изяслав. Рогнеда заранее улыбнулась, ребенок очень любопытен, если так торопится, то либо узнал что-то новое и спешит поделиться секретом, либо спросить. Княжич здесь – ее единственная отрада, ее забота и гордость. Рогнеда старается не думать об оставшихся в Киеве сыновьях. Дочь умерла, не прожив и года, а Ярослав и Всеволод на попечении Блуда. Кормилец тот хороший, за Ярославом смотрел лучше любой няньки, да только было это при матери. А как сейчас?

Дверь ложницы распахнулась: так и есть, на пороге стоял Изяслав с раздувающимися от бега ноздрями. Рогнеда снова улыбнулась, ребенок здоров, его щеки всегда покрывает румянец, ножки крепко попирают землю, а глаза блестят.

– Мама…

– Что, родной? – Мать протягивает руки к маленькому княжичу, тот привычно ныряет в ее объятья. Рогнеда очень любит своих детей, но двое далеко, и вся материнская нежность выплескивается на одного. Пусть у двух других есть отец и Киев, зато у Изяслава мать и уютный терем в Изяславле.

– А… а почему говорят… – похоже, что княжич и сам не знает, что спросить. Рогнеда подбадривает ребенка:

– Ну, что говорят?

– Говорят, что ты брошенка? Что от нас отец отказался?

На миг, всего на миг Рогнеда замирает. Изяслав без конца с дружинниками, кто сказал, ясно, но сейчас не это главное. Она вдруг берет сына за плечи и поворачивает к себе. Серые глаза вглядываются в детские синие. Сейчас она должна сказать что-то такое, чтобы ребенок поверил, что он не брошен, что он под защитой.

– Изяслав, послушай, ты – Рогволодович! Твой дед полоцкий князь Рогволод и в Изяславле ты сидишь по праву. Полоцкие земли наши, я полоцкая княжна. Запомнил?

Мальчик кивнул, правда, мало что поняв в этих словах.

– Мы уехали из Киева, потому… потому что… ну, это наши с отцом дела. Но ты полоцкий княжич и будущий князь Полоцка!

В тот же вечер княгиня пришла в гридницу. Выражение ее лица и раздувавшиеся от гнева ноздри точеного носика не предвещали гридям ничего хорошего. Умная Рогнеда не стала спрашивать сына о том, кто сказал о ней и о князе, чтобы Изяслав не запомнил эти слова. А теперь решила спросить сама.

Гриди, уже понимая, чем вызван гнев хозяйки, смущенно опустили головы.

– Кто? – Серые глаза княгини сузились.

Один из дружинников, рябой Савей, виновато вздохнул:

– Прости, княгиня, вырвалось.

В тишине было слышно, как скрипнули стиснутые зубы Рогнеды, прежде чем она произнесла следующую фразу:

– Вон отсюда сейчас же! Если еще кто-нибудь… что-нибудь… княжичу… Удавлю своими руками!