Святослав Великий и Владимир Красно Солнышко. Языческие боги против Крещения

В тот вечер за столом засиделись долго, а потом еще с Туры задержались. Владимир вроде и не расспрашивал нарочно об опальной жене. Но все получалось, что сводил разговор на дела в Изяславле. Туровский князь кивал:

– Верно, что не забываешь, сын у тебя там…

То ли он много медов выпил, то ли еще почему, но у Владимира начала кружиться голова. Заметив это, Туры кликнул слугу.

– Пора почивать, князь, завтра договорим.

Голова не просто кружилась, все очень приятно плыло вокруг, Владимиру почему-то было радостно и горестно одновременно. Будь он внимательней, заметил бы, что сам хозяин не пьет, но следит за тем, чтобы гость опьянел посильнее. Но в Турове не было врагов, и Владимир расслабился.

Ночью ему вдруг приснился удивительный сон. Словно рядом оказалась… Рогнеда! Княгиня прижалась к мужу всем телом, Владимир откликнулся мгновенно. Руки обвили стан горячо любимой женщины, пальцы привычно пробежали по спине, опустились ниже… Прерывистое дыхание князя слилось с таким же женским…

Все, все было ее! Запах волос, трепетное тело, упругая, несмотря на рождение пятерых детей, грудь, жаркие ласки!

– Рогнеда!..

Князь стонал, моля только об одном, чтобы этот сон не прервался вдруг…

Не прервался.

Но едва обессиленный Владимир откинулся на спину, как снова провалился в ночную темноту и забылся до утра.

С первыми рассветными лучами из ворот Турова выехали две лошади. На одной из них сидела женщина в надвинутой на глаза накидке, а на второй крепкий дружинник. Всадники спешили, а потому погнали своих коней почти галопом. Откуда взялись и куда отправились? Но кому какое дело?

Солнце давно в небе, но князь спит. Волчий Хвост недоуменно прислушивался. Нет, все тихо. Сколько же выпил вчера Владимир вместе с Туры, если тот давно на ногах, а гость никак не проснется.

Наконец, воевода не вытерпел:

– Не пора ли будить князя?

Туры почему-то усмехнулся в усы:

– Пусть поспит… Умаялся в ночи, бедный…

– Чего? – не понял Волчий Хвост. Где это Владимир мог умаяться в ночи?

– Иди, иди, не мешай, все одно, сегодня никуда не поедете, – отогнал от княжьей ложницы воеводу хозяин дома. Пришлось подчиниться.

Владимир проснулся от солнечного луча, упавшего на лицо. Вздохнул, сладко потянулся и потрогал место рядом с собой, словно надеясь нащупать обнимавшую его во сне женщину. Рука никого не обнаружила.

Сон…

Князь сокрушенно усмехнулся: зато как хорош был этот сон! Повернулся на бок и вдруг… увидел на подушке длинный золотистый волос! Один-единственный, но точно такой, какие у Рогнеды…

Владимир рывком сел на постели. Что за наваждение?! Его руки помнили эти ночные объятья, губы жаркое дыхание, а подушка пахла ее волосами, постель – ее телом.

Долго ли сидел, уставившись на золотистый волосок и пытаясь понять, сон был ночью или явь, Владимир не мог бы сказать. Выйдя из ложницы, он осторожно пригляделся к Туры. Тот вел себя как ни в чем не бывало. День прошел спокойно, вечером они снова сидели вдвоем перед огнем, вглядываясь в пляшущие языки пламени, но хозяин молчал, молчал и Владимир. На сей раз он не пил, не желая свалиться, как вчера, Туры не заставлял. Изредка его взгляд блестел лукавством, но старый князь сделал все, чтобы молодой этого не заметил.

Наконец решили расходиться по ложницам.

Владимир погасил свечу и улегся, поджидая то ли вчерашний сон, то ли появление незнакомки. Ни того, ни другого… Пролежавший с открытыми глазами почти до утра князь с рассветом был зол сам на себя.

– Ты чего смурной? – внимательно пригляделся к нему Туры. – Спал плохо?

Владимир только кивнул. Не рассказывать же о прошлой ночи…

Когда вышли из Турова в сторону ятвягов, туровский князь вдруг показал рукой на полуночь:

– Там Изяславль…

Владимир взъярился:

– Ты мне это к чему говоришь?! Я туда не собираюсь! Не для того в эти леса пришел!

Туры чуть улыбнулся:

– А я тебя, князь, туда не зову, просто показал, что там Изяславль…

Тронул поводья коня, оставляя князя позади. Немного погодя украдкой оглянулся, Владимир так и сидел, глядя в сторону дороги на Изяславль, потом вздохнул и тоже тронул свою лошадь.

* * *

Сотня Изока уже вторую седмицу гонялась по степи за печенегами, с которыми ни рати, ни мира, то и дело нападают, а воевать по чести не хотят, вот и приходится каждый род вылавливать по отдельности. Что поделать, степняк, он и есть степняк, ему законы не писаны. И никакой князь Тимрей соседнему князю не указ, с Тимреем, может, и договорились, а Угдей вон снова порубежье треплет. Стислав как-то рассказывал дружинникам, что еще в стародавние времена русичи от степняков по лесам прятались, хоронились. Летом скот по краешку степи украдкой пасли, а с осени закрывались за тынами в своих весях и сидели до тепла тише белого снега. Чудно показалось русичам, чего же не воевали? Стислав только головой качал:

– Про то не ведаю, знаю только, что жили врозь один род далеко от другого, вот и не было сил набежникам отпор давать.

Изок надолго запомнил эти слова. Верно говорил сотник, врозь все тяжело, что работать, что воевать.