Свобода… для чего?

Ибо речь идет о правде — резкой, так как она звучит в изолгавшемся мире, где с помощью хитрых уловок, при поддержке многоголосой пропаганды прикрывают каким-нибудь благовидным предлогом самые мерзкие деяния: например, во время Гражданской войны в Испании религиозный мотив использовался для свержения законного режима и расправы с тысячами несчастных, чья вина сводилась к непосещению церкви. Бернанос знает, чего стоит восстать против такого лицедейства: в 1937 году им написаны «Большие кладбища под луной». В мае 1940 года он узнает также, чего стоит стране десятилетие грез, навеянных сиренами национализма: до сотрудничества с Гитлером остается лишь один шаг, и разгром заставляет переступить черту. Находящийся в изгнании писатель вновь вступает в борьбу. Окончательно отказавшись от романного творчества, он превращает перо в оружие. Выступления в крупных бразильских газетах — свидетельства непримиримости, гнева и надежды — делают Бернаноса вдохновителем французского Сопротивления. Рассеять лицемерную двусмысленность петэновской[2]

политики, пробудить национальное сознание, возродить надежду — таковы цели, достойные этого борца. Во Франции 1945–1948 годов всё совсем иначе. Теперь зло невидимо для простого глаза! Конечно, его сразу распознали отдельные прозорливые свидетели — Камю, Шар: это провал Освобождения, обманувшего ожидания. Бернанос надеялся, что Освобождение Франции поднимет все силы духа против современного мира, который ни во что не ставит человеческую свободу и даже человеческую жизнь, так как одержим производственной гонкой и жаждой власти. Но что видит писатель? Даже на его родине этот мир возвращается на круги своя, как будто ничего не произошло… Казалось бы, налаживание экономики, реконструкция, установление новых структур управления в разрушенной стране — работа самая

невинная

? Но что станет с делом справедливости и возмездия после великого коллективного отступничества? Кого по-настоящему заботит место Франции в мире и, в первую очередь, судьба старой колониальной империи, которая поддержала страну в борьбе, а теперь рискует развалиться на куски из-за того, что та не принимает всерьез своих обязательств перед ней (вспомним знаменитую «Браззавильскую речь»[3])? Территория освобождена, размышляет Бернанос, но что происходит с душами людей? Казалось бы, гитлеровский тоталитаризм разгромлен, но разве умер дух тоталитаризма? Разве граждане, ликующие оттого, что им возвращены выборы и референдумы, свободны от государства — послевоенного государства, чья власть безраздельна, пусть это и не слишком заметно? Не перекрасились ли попросту поклонники диктатуры, предпочтя соблазну фашизма мираж марксизма? В самом деле, как раз тогда парижская интеллигенция бросается в объятия сталинского коммунизма, благочестиво закрывая глаза на существование по ту сторону железного занавеса огромных лагерей, где гибнут те, кто сохранил свободный ум, кто сопротивляется диктатуре партии… Как пробить стену молчания? Как обличить — снова — тайную внутреннюю готовность людей подчиниться духу капитуляции, объединяющему раба и поработителя, духу, который теперь маскируют красивые слова «демократия», «социальная справедливость»?