Тайна расстрелянного генерала

Командующему 10-й армией,

в копии — командующему 3-й.

В связи с наступлением ударной группы Болдина на Гродно вам надлежит удерживать рубеж Забеля — Осовец — Визна — Капицы — р. Нарев до линии Сураж — Бельск — Гайновка. 6-й кавдивизии 24.06 сосредоточиться в районе М. Свислочи в готовности 25.06 вести решительное наступление в направлении на Кружаны.

Павлов,

Фоминых,

Климовских.

* * *

Вместо облаков на западе по чистому небу плыли дымы. Начиная с утра стали слышны разрывы. Беженцы, спавшие вдоль дороги, зашевелились, стали подниматься, как бы собираясь жить заново, без обстрелов с воздуха, взрывов и смертей. Дети, забыв про вчерашний ужас, затеяли игру. Для этого им хватило мокрых цветов, старых тряпок и местечка между тележными колесами.

Вторые сутки Надежда добиралась до Синева, надеясь отыскать тетку и вместе пробиваться на восток. Расстояние, которое она промчалась в машине за несколько часов, превратилось на обратном пути в безмерное пространство, наполненное жарой, холодом, пылью и жаждой. Ее ум и душа не справлялись с тем, что произошло. Но она смирилась с происходящим. Сгоревшие дома, разбомбленные поезда и станции, кровь, стоны, убитые воспринимались как составная часть новой, непонятной жизни. Надежда шла высоко подняв голову и оглядываясь, точно в запоминании увиденного заключался какой-то смысл.

Несколько раз их обстреливали, и она бросалась вместе со всеми прочь с дороги. Потом заметила: на самой дороге меньше взрывов и пуль. Немцы, видно, берегли ее для своих наступающих войск и стреляли больше по сторонам, как раз туда, где скапливались люди. Она перестала убегать вместе со всеми и ложилась прямо у дороги. Потом так же стали поступать другие.

Ей было страшно. И вместе с тем она не могла не думать, как невыносимо, наверное, положение самого Дмитрия Григорьевича, которого она так и не нашла. Штаб фронта в это время перебазировался восточнее Минска в Могилев. А Надежда представляла, что Дмитрий Григорьевич сражается в огне и дыму, как боец, далеко на западе и никак не может задержать наступление вражеских войск. От этого его страдания становятся неизмеримо больше, чем у них, обыкновенных, беспомощных людей. Здесь, среди беженцев, каждый отвечал за себя. А Дмитрий Григорьевич владел судьбами десятков и сотен тысяч. Такая тяжесть не каждому под силу. Редкий человек способен выдюжить. Но ее интересовал не вершитель судеб, а живой, конкретный человек, которого теперь, с появлением или, лучше сказать, с зарождением ребенка никто бы не смог заменить в ее жизни. Она боялась за него, что убьют или ранят тяжело. Или пропадет без вести.

Утром канонада ощущалась явственнее. Страх накатывал на людей волнами. Иногда им казалось, что они идут вот так, в панике, не два дня, а долгие годы.

Синево открылось на бугре — милое, привычное, тихое. Толпа беженцев повернула вдоль большой дороги, не задев маленькой веселой деревушки. Надежда осталась в одиночестве с трепетом и робостью. Ступила на знакомую тропинку. Вот и улица горбатится, где с гармонями ходили когда-то толпы парней и девушек. Сейчас она была пустынна. На старом месте в пыли купались куры, а меченная чернилами коза натягивала веревку и старалась дотянуться до маленькой березки.

Привычный деревенский вид немного успокоил Надежду. Однако беды подстерегали и тут. На двери теткиного дома висел замок. Кухонное окно, которое можно было открыть с помощью любой щепки, оказалось заколочено.

Соседка Степанида сидела на крыльце, на теплых ступенях. Еще недавно крепкая, властная, она словно увяла в одночасье, выглядела старой и немощной. Седой клок волос выбился из-под платка и трепался на ветру. Надежда остановилась перед ней, еще не надеясь, что будет узнана.

— Что же ты пришла? — грустно качая головой, спросила Степанида.

Надежда ничего не могла с собой поделать — улыбнулась по извечной русской привычке так встречать непосильную тяжесть.

— Тебя проведать, бабушка. — Небрежно убрала прядь с лица и спросила весело: — Как вы тут?

Степанида поднялась, скорбно глянув:

— Пойдем накормлю. Окромя пустой картошки, ничего нету.

Медленно ступая, вошла в дом. На выскобленный стол поставила миску с подрумяненной в печи, еще теплой картошкой. Рассказала, как забрали на фронт Василька. Единственный сын ее был сердечником. Военком уже было отставку ему дал. А Василек сам настоял, и Степанида ничего не смогла сделать.