Тайны русской империи

Да, Марков 2-й не был тихим, кабинетным парламентарием, выше всего на свете чтящим законы о своей неприкосновенности. Он был агрессивным политическим практиком, считавшим, что сила, реальная политическая сила выше права и сама формирует последнее.

Большинство современников, даже из числа единомышленников, не принимали его активную и энергичную неустанную нацеленность на борьбу. Смысл его деятельности, направленность всей его жизни не был оценен и понят. О нем высказывали самые разнообразные и, после всего политического опыта уже окончившегося XX столетия, странно звучащие мнения. Так, одно из наиболее развернутых находим в воспоминаниях курского губернатора Н.П. Муратова, испортившего с Н.Е. Марковым отношения и ставшего его личным врагом.

Н.П. Муратов характеризует Маркова 2-го таким образом: «Это был несомненно умный, даже очень умный человек, с большим характером, твердой волей, убежденный, искренний, упорный в достижении цели, но не добрый, не мягкий, а, напротив, злобный и мстительный. Политически развитый, с достаточной эрудицией, доктринер, как всякий парламентский деятель, но не сухой, а с большой способностью к концепции, хороший оратор, с иронией в речах, всегда умных, тонких, порой очень остроумных и всегда интересных, Марков был политическим бойцом первого сорта, и Дума была его сферой… Если бы в наших четырех Думах было побольше деятелей, подобных ему, правое дело не было бы в таком загоне»^{304}.

«Строгий догматик, — продолжал Н.П. Муратов, — он никаких уклонений от догмы не признавал: или союзник, или пошел вон и не просто вон, а с заушением, с улюлюканием. Формула, что все не сочувствующие Союзу русского народа или не разделявшие его исповедания веры — левые или кадеты, было чем-то незыблемым, проводимым в жизнь с неуклонным упорством, достойным лучшего назначения… Этот ригоризм нисколько не смягчался личным отношением Маркова к людям… Марков никогда посторонних политике разговоров не вел… Это было скучно. Он никогда не шутил, не смеялся, даже не улыбался, и если и кривила его красивый маленький рот усмешка, то не веселости, а иронии… Его заметная фигура, его недобрый взгляд, его ригоризм политического сектанта стесняли, становилось не по себе — и скучно, и нудно.

Смотря на Маркова, зорко наблюдая за ним, прислушиваясь к нему, я всегда думал: да, да, все это очень хорошо: и твердость, и непоколебимость, и упорство, и неослабное внимание, и бессменное стояние на посту, но нельзя же без передышки — до бесчувствия»^{305}.

В нем видели фанатика борьбы «без передышки — до бесчувствия». А как можно было бороться с надвигавшейся революцией по-другому, без подобного напряжения всех имеющихся сил? Уговорами либеральных «пристанодержателей бунта» или исправлением и уступками социалистическим «эпилептикам от революции» снасти положение было невозможно. Так что же эта характеристика Муратова, как не близкий к идеальному образ последовательного и целеустремленного политика, находящегося за шаг до катастрофы и отдающего всего себя попыткам предотвратить ее!? Беда, что большинство тогдашних консерваторов Российской империи хотели «бороться» против разлагающего либерализма и погрома революции с размеренными передышками, с сытными банкетами и прочими радостями жизни.

Именно эта духовная расслабленность, подавляющая в массе лояльных граждан Российской империи волю к реакции и сопротивлению, и привела к победе революционных сил над русской государственностью…

После Февральской революции отделы Союза русского народа были разгромлены революционерами, многие лидеры и рядовые члены были убиты или арестованы. Н.Е. Марков был также схвачен и доставлен в Петроград для дачи свидетельских показаний Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства, искавшей, да так и не нашедшей, тех громких преступлений и измен «царского режима», о которых кричали «освободители» на каждом перекрестке и в каждом своем собрании до революции. Сам Марков 2-й так писал об этом: «Я был, как никак, свидетель, а не обвиняемый, и в качестве “неприкосновенного” члена Думы находился на “свободе”, правда, под присмотром трех любезнейших, но вооруженных офицеров революции и запертый в просторной и комфортабельной комнате дворца великого князя Владимира Александровича — с прекрасным видом на Петропавловскую крепость»^{306}.