Тайны тринадцатой жизни

– Смотри какой добропорядочный парень! А главное – мудрый! Давай за него поднимем бокалы! Пусть ему там хорошо служится!

Владлен сразу взбодрился, повеселел. Пропустив вторую рюмку, он погрозил пальцем:

– А ты всё-таки шельма, Гарик. Чего ты меня тут запугивал гробами и некрологами?

– Но разве я не прав? – захохотал Гарик, довольный розыгрышем. – Ведь случись, что тебя бы в самом деле грохнули такого молодого и талантливого, тут бы такая буча развернулась! Мама не горюй! Все недопатетики сбежались бы и заявили, что убили величайшего поэта современности, и все напасти свалили на власти! Перипатетики тоже начали бы выражать скорбь великую по неправедно убиенному гению. Кинулись бы панихиду заказывать! А потом бросились бы во всём обвинять недопатетиков. Про женщин всех возрастов и говорить нечего! Сколько бы случаев суицида возникло из-за тебя! Вот какой ажиотаж ты мог бы вызвать своим несвоевременным уходом.

– Хорошо, я всё понял, – согласился Смычкин. – Пусть публика побережёт нервы, а я продолжу растягивать удовольствие от своей последней, тринадцатой жизни. Да продлит Господь мои годы… И, как говорится, жизнь свою не извести и невинность соблюсти.

Кандидат

По случаю возвращения поэта Смычкина из загранкомандировки в Испанию друзья устроили посиделки в кафе «Медный таз». После рассказа Владлена о посещении музея «Прадо», где ему очень понравилась картина «Менины», принадлежащая кисти великого Веласкеса, друзья переключились на обычный трёп:

– Пихенько, ты кто по знаку Зодиака?

– Аня говорит, что я Свинья. А в книге гороскопов я узнал, что я – Весы.

– По-моему, ты не Весы, а довесок, – снова сел на своего любимого конька ироничный Смычкин.

– В таком случае, ты, вообще, обвесок какой-то.

– Ладно, будет вам прикалывать друг друга, – пытается примирить приятелей Гарик. – Вы бы лучше подумали о том, как нам Председателя объехать на кривой козе.

– Как же! Объедешь его!

– А давай мы его на хромой свинье объедем! – не унимается Смычкин, хитро косясь на Пихенько.

– Смычкин – змей! И змей этот относится к многочисленному отряду пресмыкающихся, – парирует Жорж.

– А, собственно, пред кем этот многочисленный отряд пресмыкается? – пытается понять Гарик.

– Были бы пресмыкающиеся. А перед кем пресмыкаться они всегда найдут.

– Ну откуда у тебя, Жорж, такие угловатые, я бы даже сказал, экстремистские настроения? Нет бы, раскинуть умом небогатым, да и внести дельное предложение. А ты всё огрызаешься, с друзьями собачишься. Действительно, приходишь к мысли, что ты довесок судьбы. И если бы не Аня, ты бы точно пропал.

– Не финти, Гарик, не пропал же я до женитьбы на Нюре.

– Тогда ты за счёт родителей выживал.

– Неправда, я сам с усам. Я одарённый человек, и могу найти себя в любом деле, даже в политике. Вот возьму и выдвину свою кандидатуру на депутата Высокочтимого Выпендриона. Тогда вы все увидите, каков Пихенько!

– Слушай, Владлен, а это мысль! Давай выдвинем нашего другана на роль депутата. Тут даже Председатель нас зауважает. Спросит, где вы такого ценного кадра откопали. А мы скажем, что в Осьмушке. Любое упоминание про Осьмушку ласкает слух Председателя.

– Естественно, он сам родом оттуда, – поясняет Пихенько.

Смычкин не сразу въехал в предложенный вариант. Он сосал пустую трубку и искоса поглядывал на съехавшие штаны Пихенько. Что-то не устраивало поэта в этой кандидатуре. Владлен произносит отрешённым голосом:

– Мудрые китайцы говорят на этот счёт, что из свиного уха шёлкового кошелька не сошьёшь. Хотя, кто его знает, может быть, ты и прав, Гарик Закирьянович!

Мы должны вырастить политическую фигуру из Пихенько. Будет вполне народным героем. Начнёт изъясняться фольклорными прибаутками, так сразу обретёт поддержку в массах. Все его примут за своего.

– А если его речи напичкать обещаниями о достойной зарплате, об улучшении качества жизни, о повышении рождаемости, о добротных дорогах, об укреплении шкробы, о подъёме экономики, то ему не будет равных на выборах.

– Согласен. Только пусть штаны на людях подтягивает как-нибудь незаметно, – Смычкин опять покосился на спустившиеся штаны будущего политика.

– Смычкин, у тебя не только язык раздвоенный, но и в сознании происходит раздвоение. Все знают, что ты утверждаешь, будто бы красную икру добывают в Красном море, а чёрную икру – в Чёрном море.

– Пусть я ошибаюсь, но зато какая образная у меня получается картина!

– Даже храп лечится, – говорит Пихенько, пропуская слова Смычкина мимо ушей.

– Только нахрап не поддаётся лечению, – делает глубокомысленное заключение Смычкин, – особенно со стороны жадных торгашей и продажных чиновников.

– Да, тут народные средства бессильны, – соглашается Гарик.

– Если что и осталось богатырского у старокачельских мужчин, так это богатырский храп, – говорит Смычкин.

– Кроме одного, – Пихенько поворачивает лысеющую голову к Гарику.

– Какого?

– Дубины народного гнева.

– Ну, брат Пихенько, вечно ты стоишь на тропе войны. Чуть что, и ты тут же хватаешься за радикальные меры, – возражает Смычкин.