Тайны тринадцатой жизни

Пихенько запомнил фразу, которую произнёс Смычкин: «Жорж, всё, что нас не убивает, делает нас сильнее». Друг детства капитан дальнего плавания Чепуркин подарил Жоржу капитанскую фуражку с кокардой и дал напутствие: не забывать про свою гавань!

А в самом конце на небольшой подиум с микрофоном поднялся инженер Уклейкин, который особенно трепетно сказал о своём друге Пихенько и подарил ему самый первый, только что сошедший с конвейера, аппарат «шельмостат».

– Это тебе, дорогой Жорж, с помощью этого аппарата ты сможешь проверять людей, идущих к тебе на службу, их нравственную и моральную стойкость и благонадёжность. Будешь, как Бог, метить всякую шельму. Шельмостат тебя не подведёт!

Когда Пихенько возглавил старокачеслький медиа-холдинг, остряки его тут же переименовали в Медиа-хохол-динг.

Вот они!

Смычкин не мог дождаться, когда к нему придёт Дубравин и принесёт чудом сохранившиеся глиняные таблички с клинописными стихами. А вдруг это будут не мои стихи? Вдруг кто-то другой, как и я, вынужден был придумать носить стихи на палках? Значит, он тоже должен был делать дырчатые таблички? И всё же свои тексты я должен вспомнить. Тем более, что я ещё и подписывал стихи своим именем Антрахамер. Кстати, свой престижный отель в центре Старой Качели Виктор Охапкин назвал этим именем в честь меня. Вот только я роман о нём так и не написал. Потому он и вспылил в Дворянском собрании. Нехорошо получилось. Ладно, я ему стихотворение посвящу. Этот обжора вполне заслужил такой подарок.

За этими мыслями и застал Смычкина появившийся Михаил Михайлович. Владлен вскочил обрадованный его появлением и усадил гостя в удобное кресло. Потом побежал на кухню, принёс бутылку вина и пару бокалов.

– Ну, давай, мифограф древностей показывай твои артефакты!

Дубравин не спеша вынул из портфеля коробку, открыл её и стал разворачивать пергаментную бумагу, которая особенно сильно шуршала в создавшейся тишине. Сердце у Смычкина замерло на нулевой отметке. И вот, наконец, появилась первая глиняная табличка, изрядно посеревшая от времени и пыли. Но углубления от клинописи были вполне рельефными и читабельными. Смычкин стал ощупывать табличку, разглядывать её и даже понюхал, чтобы убедиться в реальности происходящего. Но самое главное было то, что он узнал свою подпись, поставленную в самом низу таблички. И стихи стал узнавать.

Затаив дыхание, за его движениями следил историк. Было непостижимо для Дубравина, что глиняные таблички принадлежат человеку, который ради этой встречи с прошлым умудрился прожить дюжину жизней. Именно он создатель таблички и тех значков первой на Земле письменности, которыми он смог закодировать мудрость, зародившуюся в древнем царстве Урука.

Вторая встреча

Владлен Смычкин ещё за неделю до отъезда понял, что ему пора собираться в дальнюю дорогу, тяготы от которой вряд ли кто-нибудь захочет разделять с ним. Его всё время грела одна мысль, связанная с глиняными книгами, которые он когда-то безрассудно бросил в Древнем Вавилоне. Где теперь находятся его «дырчатые» книги с самыми гениальными стихами, на которые когда-либо мог подвигнуть его Всевышний? Смычкин сравнивал свои стихи того периода с псалмами Давида, которые были написаны позднее. Возможно, что Давид унаследовал отдельные философские стихи из раннего Смычкина. Кто знает? Нет, я непременно должен найти свой архив и перевести его на современный поэтический язык. Сколько можно слоняться по миру, растрачивая понапрасну своё дарование! Пора сконцентрироваться на одной идее и воплотить её в жизнь. А у меня их более не осталось. Дело это непростое, но я ещё способен взяться за него и довести до логического завершения.