Тайны тринадцатой жизни

Поздно вечером, проводив Вику, Смычкин возвращался к себе, полон впечатлений от общения с этой красивой девушкой, чем уподобился порыву ветра, который пролетел сквозь цветущий сад и набрался его живительных ароматов.

Ларец Пандоры

Гарик и Ося, слоняясь без дела и без денег по Старой Качели, решили навестить Смычкина. Предложение поступило от Оси:

– Какого лешего мы ходим голодные и холодные по улице, пойдём лучше к Смычкину, посидим у него, всё равно потом надо будет всем вместе идти на поэтический вечер.

– Ты имеешь в виду клуб «Кипарисовый ларец»?

– Ну да! Он сейчас наверняка готовится к мероприятию и пишет новые стихи, высказал предположение Ося.

– Но Владлен не любит, когда ему мешают писать стихи. Выгонит к чертям…

– Не выгонит! Надо будет похвалить его новые стихи, он тут же растает и раскошелится на пару пузырей… Ты что, Смычкина не знаешь?..

Застали они его сидящим в домашнем халате за письменным столом, заваленном бумагами и книгами. Поздоровавшись за руку с Владленом, Гарик обратился к нему:

– Ну что, укротитель рифм, погонщик метафор, укрыватель бродячих сюжетов, какие будут предложения по части нашей нынешней вылазки в поэтический клуб «Кипарисовый ларец»?

– По правде говоря, этот клуб я бы назвал «Ларец Пандоры», там одна чума болотная тусуется… Хоть я вчера и обмолвился о своём желании навестить это заведение, но что-то меня не тянет на эти поэтические ристалища, – уклончиво отвечает Смычкин. – Мне теперь предпочтительнее сидеть дома и работать. Как истинный анахорет, в чём-то я даже стал уподобляться стоику Диогену.

– Да, но Диоген жил в бочке, а у тебя по сравнению с ним настоящий дворец, – оглядывая квартиру хозяина, говорит Гарик.

– Сомневаюсь, что мою утлую лачугу, доставшуюся мне от родителей, рано ушедших в мир иной, кто-нибудь из знатных греков мог бы признать дворцом… Зато я имею возможность укрыться в нём от всех житейских бурь и писать стихи. Вот одно последнее, как раз про выше упомянутого мыслителя. Смычкин берёт со стола тетрадь и читает стихи.

Диоген

В пусторечьи винил Платона.Обходиться мог без хитона…Злым кому-то мог показаться:– Звал людей я, а не мерзавцев!..Говорить нам о греке стоит:Он великий мудрец и стоик,В проконъяченной своей бочкеНе оставивший нам ни строчки.Это, в общем-то, и не важно,Что наследие не бумажно,Или, скажем так, не дубово…Но, признайтесь, затмит любого.Всюду плуты и супостаты…Подаянья просил у статуй,Приучая себя к отказам,Закалял он свой дух и разум.Ни в какое не рвался братство,По ошибке был продан в рабство.И царю он, открытый настежь,Говорил:– Ты мне солнце застишь!

– Старик, тебе нет равных! – восторженно воскликнул Гарик!

– Полностью согласен! – поддержал Гарика доселе молчавший Ося! В довершение к сказанному Ося прочитал свой поэтический экспромт:

– Заглянул бы ты в Ларец,И Ларцу б настал пипец!

– Что, правда понравились стихи? – обрадовался Смычкин.

– Ещё бы! Так свежо, лаконично, неподражаемо! – восклицает Ося.

– Выше всяких похвал! – веско заявляет Гарик.

– Нет, братцы, это надо обмыть! – начинает переодеваться Смычкин, – идём в «Медный таз».

– Праздник будет там у нас! – добавляет Ося, заговорщицки подмигивая Гарику.

Копаясь в архивах