Тайны тринадцатой жизни

Выяснилось, что Михаил Михайлович на школьной горе оказался не случайно, и что он живёт в большом доме вместе со своей бабушкой, которая является любимицей всей их семьи. В доме много просторных комнат, где расположились и сёстры с матерью, и дедушка с бабушкой, и сам Михаил Михайлович с женой и детьми. Жена его – та самая девушка, которая прильнула к нему во время их первой прогулки, а это было так недавно!

Бабушка уже нянчит правнуков, то есть его детей, и тех, что постарше водит в школу, которая находится на старом месте, как во времена его детства. У них огромный сад, где много яблонь и абрикосов. Бабушка любит этот дом и сад. Она обожает своих правнуков, учит их уму-разуму.

Но у Михаила Михайловича в доме случилась и беда: умирает его мама, и все вокруг в шоке. К этому семейному горю прибавилась ещё одна проблема: местный муниципалитет прислал свою сотрудницу, которая предъявила документ на изъятие дома и сада у его семьи. Причина заключалась в том, что дом оказался записанным на маму, а она не успела сделать завещание на сына. Теперь надо переезжать в другое жилище, которое предоставит муниципалитет. Бабушка в слезах, и просит Мишу что-то придумать и постараться сохранить за ними этот дом и сад. Она говорит ему, что любит эту горку, с которой открывается прекрасный пейзаж на озёра, на петляющую внизу дорогу, на посёлок, утопающий в зелени садов. Она говорит, что здесь тихо, ей нравится жить вдалеке от шумных улиц, нравится ухаживать за яблонями и абрикосами. И школа тут рядом, где Миша учился, а теперь учатся его дети. Она будет очень сожалеть, если семья покинет всю эту благодать.

Он проснулся и долго осмысливал увиденное, а потом весь день его не покидало чувство вины перед родителями, волю которых он не исполнил до сих пор, занявшись погоней за какой-то химерой славы. К тому же для них он ничего не сделал при их жизни: мог бы заработать денег и свозить их на тёплое море, за границу, дать им отдохнуть на курорте, облегчить их муки, когда они стали нуждаться в помощи. Стыдно было Михаилу Михайловичу за себя, как он всё время казнился! Тут вот и возникла идея, что он построит дом на этой горе.

Когда он пошёл в муниципалитет и объяснил в одном кабинете о цели своего визита, то женщина посоветовала пойти на третий этаж: «Там Хренского спросишь».

Из дневника Смычкина

Кем я только не был в своей прежней жизни! Разве что не был королём и сторожем сада. А так и рыбаком был, и виноделом, и философом. Мотался по всем уголкам Старой Качели в качестве купца, заготовителя пушнины, коммивояжера по распродаже фабричных изделий: утюгов, лопат, серпов. Но это было в моей предпоследней жизни. До этого я был писарем у главного Старокачельского тиуна, который вечно доставал меня своими расспросами: сколько раз в эту ночь я удовлетворил свою женщину. Я, конечно, не говорил ему, что делал это по молодости лет довольно много раз, но отвечал уклончиво, что устал на работе, и толком ничего не вышло. И добавлял для убедительности, что женщина моя из-за этого даже завтраком не накормила. Сердобольный тиун Макарий препровождал меня в трапезную и просил повара в засаленном переднике и огромном белом колпаке накормить меня «от пуза», иначе из меня работник никакой. Это происходило не то в девятой, не то в десятой жизни. Обычно всякое воспоминание о прежних жизнях стирается начисто, иначе человек будет набираться ума и, не дай Бог, простите меня за каламбур, превзойдёт самого господа Бога. Не превзойдёт, конечно, но чиновники из Небесной Канцелярии делают это со всеми нами из предосторожности. Там тоже полно перестраховщиков разного рода. Вот только со мной у них прокол получился. Перед удалением памяти сразу после первой моей жизни я успел перехитрить того, кто должен был проделать со мной эту гнусность. Но как я это сделал, не признаюсь ни за какие коврижки. Тогда все начнут сохранять память, и неизвестно, что потом из этого выйдет. Во всяком случае, мне эту уловку тоже не удастся проворачивать перед очередной утилизацией моей телесной субстанции. Первая жизнь подарена была мне ещё задолго до строительства египетских пирамид. Дикость вокруг бытовала несусветная: запросто и зверь мог сожрать, и свои же двуногие собратья то и дело норовили оттолкнуть от жареного на огне быка, чтобы самим больше досталось. Даже вспоминать не хочется, насколько это всё было жутко и бесчеловечно. Собственно, более-менее приятные воспоминания начинаются для меня с третьей моей жизни, когда я влюбился в дочку моего хозяина гончарной мастерской, в красавицу, какую ни один месяц надо было бы поискать в самых дальних пределах Старой Качели.