Тайны тринадцатой жизни

Тогда я жил в Микенах и являлся греком. Вечерами, когда хозяин возвращался с рынка после продажи глиняных ламп, горшков и амфор, он устраивал семейный праздник. Его полногрудая жена Афродита, по-домашнему Фрося, выносила большой кувшин вина, которое обычно разводили водой и разливали в серебряные чаши. Дочь гончара сидела на шкуре вепря напротив, сложив ноги калачиком. Её белая туника была короткой, что давало мне возможность любоваться её красивыми бёдрами. Иногда она раздвигала ножки, и у меня появлялась возможность видеть нечто такое, от чего бросало в дрожь. Вот в один такой августовский вечер я воспользовался случаем, да и увёл девушку в сад. Звали её Сильфидой. И довелось мне с ней провести только один несказанный вечер. Не в одном веке и не в одном краю искал я любимую девушку, с которой меня разлучил хозяин, сдав поутру стражникам за нарушение обычаев. Меня сослали на галеры, с которых в той жизни я уже никак не смог вернуться в Микены, дабы отыскать возлюбленную. С тех пор все последующие мои жизни были одним сплошным поиском моей Сильфиды.

Самое обидное было то, что я находил её, и мы довольно быстро узнавали друг друга. Она была умна и прозорлива. Видимо, она тоже умудрилась сохранять память прежних перевоплощений. Да, мы виделись с ней несколько раз в ряде последующих жизней. Так, родившись и оставшись жить в местечке Брно, я встретил седую старуху, возвращавшуюся с пастбища и гнавшую впереди себя стадо коз. Она размахивала длинной палкой и покрикивала на отбивающихся от стада козлят. Когда я пригляделся к ней внимательней, то тут же узнал Сильфиду. Никогда бы не подумал, что из той прелестной девушки моя подруга вдруг преобразится в такую согбенную старушку с клюкой. Я ужаснулся от увиденного и быстро зашагал прочь. Вечером я не мог заснуть и всё думал о том, что я по сути дела совершил гадкий поступок: я предал свою возлюбленную, испугавшись её внешности. И я тогда испугался, что в другой раз она тоже поступит подобным образом, когда мы поменяемся местами, то есть она будет юной и очаровательной, а я старым и непривлекательным. О, с каким презрением воззрит она на меня – седого и облезлого! Конечно, я не оставался один после неудачных поисков Сильфиды. Обзаводился семьёй, жил, забываясь в суете и хлопотах. И только иногда прорывалась невыразимая тоска по той единственной, без которой смысл жизни терялся окончательно и бесповоротно. Я скисал, ударялся в пьянство или пускался на поиски любовных приключений. Чаще всего находил отдушину в путешествиях, где обыкновенно и заканчивал очередную неудачную жизнь. Однажды я увидел и узнал её, и мы оказались почти одинаковыми по возрасту, но она была замужем. Мы стали встречаться с ней, но по закону тех времен её, как изменницу, казнили инквизиторы. Случилось это в средневековой Португалии, когда я вернулся на своей каравелле после трудного похода в юго-восточную Азию. Я увёз туда миссионеров, которые пытались распространить католицизм среди народа, который позднее назовут вьетнамцами. На обратном пути наши трюмы были заполнены тюками китайского шёлка, индийских драгоценных камней и цейлонского чая. Всё это пользовалось у нас на родине большим спросом. Шёлковые платья я заказал и для своей возлюбленной, что и послужило поводом для ревности со стороны мужа – человека весьма богатого и влиятельного. Он не пощадил свою жену, то есть мою Сильфиду, сдав её служителям инквизиции.

Была ещё одна жизнь, если её можно так назвать, когда я увиделся с Сильфидой. Надо сказать, что и её и мои имена менялись в зависимости от того, в какой оконечности великого Старокачелья мы оказались, поскольку всюду были свои нравы, обычаи, своя религия и порядки. Мы увиделись с ней на одной из баррикад взбудораженного революцией Парижа. Звали её Жанной. Я был художником, и, несмотря на то, что мне перевалило за сорок, я ещё умудрялся за день оббегать половину Парижа в поисках персонажей для своих карандашных набросков. Людей невозможно было узнать – насколько они преобразились в горячности, вызванной желанием воскресить справедливость. Лица были одухотворёнными, их можно было писать маслом, акварелью, углём – это был апофеоз торжества красоты и духовности. Жанну я встретил на баррикадах, которые соорудили из домашнего скарба и церковной утвари, перегородив улицу Лафонтена. Она была младше меня лет на пятнадцать, но я узнал её и тут же сделал пару карандашных набросков. Приблизиться к ней долго не решался – настолько был ошарашен её поведением. Жанна была взбудоражена успехом: только что была отбита атака королевской гвардии. Она тушила вместе с остальными защитниками загоревшуюся от взрыва снаряда левую часть баррикады, примыкавшей к стене обувной мастерской. Жанна вместе с другими бегала с деревянным ведром к пруду и плескала мутную воду на пылающую груду утвари. Огонь с минуты на минуту мог перекинуться на ветхие дома, и тогда Париж неминуемо подвергнется ещё одной беде.