Тайны тринадцатой жизни

– В двух словах даже кворума для одной мыслишки не наберётся. Ещё понадобится хотя бы с десяток. При слове кворум депутат просиял – родным повеяло! Вот тут-то я и подвёл его к тому, что в центре столицы, где ещё нет ни одного памятника, то есть абсолютно на пустом месте взять и забабахать памятник любимому читателю. И акцент я сделал на то, что нигде в мире нет такого памятника, а у нас – пожалуйста! И имена всех, кто стоял у истоков его создания будут запечатлены на монументальном бронзовом цоколе данного сооружения. Разумеется, Шандор Колотило будет во главе яркого списка имён. Это так подкупило депутата, что он сразу даже как-то заторопился, словно боясь того, что кто-то уже выдвинул эту мысль и раньше его начнет её воплощать.

Учитывая, что мировую экономику сотрясает кризис, Колотило смог выбить в Минфине сумму наполовину меньше той, которую мы планировали с моими знакомыми художниками, скульпторами и проектировщиками, активно взявшимися за воплощение данной идеи. Там сначала вообще руками замахали: какой памятник? Тут социальные расходы немереные, заводы останавливаются, нефтянка на ладан дышит, а им вздумалось читателя умасливать. Пришлось людей из Минфина уговаривать. Взятки теперь давать опасно – того гляди, упакуют. А тут список учредителей памятника, вынесенный на памятник удлинили, и сразу деньги перевели.

Знаете, так обрадовался! Никогда ещё Опёнкину государство не поручало никаких ответственных дел: ни строительства канала, ни возведения плотины, ни ввода в действие нового космодрома – ни боже мой! А тут сразу такой гигантский замысел, не менее важный, чем полёт к центру Галактики. Ещё бы, ни одна страна мира не догадалась увековечить своего читателя, а мы – нате вам, пожалуйста!

Шикарная эпитафия на памятнике читателю, которую заказал Смычкину художник Рузаев, возглавивший комитет по созданию памятника.

И вот что изрёк Владлен Валерьянович: „Вечная память тебе, НЕИЗВЕСТНЫЙ ЧИТАТЕЛЬ. Имя твоё неизвестно, любовь твоя к старокачельской поэзии бессмертна“».

Травник

В Старой Качели один автор написал травник и назвал его «О, травы!» Издатели не проследили за компьютерным набором обложки и книгу послали в серию, не глядя. А когда лечебный травник вышел из типографии, то на обложке красовалось название «Отравы». Книга вызвала переполох, её приказали запретить продавать. Часть тиража ушла под шумок к читателям, а большая пошла под нож. Сам автор прослыл отравителем.

Когда у обескураженного и лишённого гонорара автора книги журналисты Сверчков и Щекоткин спросили:

– Господин Пихенько, что вас заставило сесть за книгу о травах?

Он ответил, что виной тому падение интереса к медицине общей практики.

– Вы сугубо сельский житель, но не специалист по ботанике, к тому же человек без специального филологического образования, откуда вы знаете травы, особенно волшебные: плакун-трава, разрыв-трава, трава нечуй-ветер, одолень-трава?

– Зачем мне их знать? – удивил ищущих сенсаций корреспондентов Пихенько. – Кому надо, тот пусть сам проверяет их волшебную силу. Во всяком случае, у меня на участке эти травы картошку с луком не заполоняют.

Слух о своеобразном человеке из предместья Старой Качели сразу же прошёл по всем забегаловкам Усушки и докатился до ушей вездесущего Гарика.

Он тут же предложил Осе разыскать его.

– Ты только посмотри, сколько у него всяких словечек и выражений – настоящий энциклопедист по части фольклора. Гарик стал цитировать текст травника, чем немало удивил и Осю.

Друзья тут же решили, что экспедиция должна выезжать на поиски Пихенько, который проживал в какой-то недалеко лежащей Осьмушке.

Друзья-приятели

Изобретатель Уклейкин вышел прогуляться по центру Старой Качели и случайно заметил на Гужевой площади давнего приятеля Жоржа Пихенько. Тот шёл в своем длиннополом пальто, заложив руки за спину, и весь его вид выражал какую-то занятость внутренними раздумьями. Губы Жоржа словно бы что-то нашёптывали, словно бы вели с кем-то затянувшуюся дискуссию. Иногда в ход шла голова, которая с чем-то не соглашалась и запрокидывалась на сторону, отчего кепка чудом удерживалась на макушке.

Уклейкин дождался, когда Пихенько подойдёт ближе, и бросился к нему с объятьями.

– Ты где закатился в ямку, не видать, не слыхать?

Пихенько поначалу даже опешил от внезапной встречи с Уклейкиным.

– Да так. Всё, как обычно: сад, огород. Сам-то чем промышляешь? Всё ещё наукой?

– Зазнался, брат, совсем не звонишь мне, – хлопает по плечу Жоржа Уклейкин.

– Я себе-то звоню только когда я не дома. А ты чего ни разу не появишься у меня? Всё трудишься на научной ниве и за собой совсем не следишь. Оделся бы приличнее. Как говорится, ест орехи, а на зипуне прорехи…