Тайные безумцы Российской империи XVIII века

Особый, выбивающийся из общей практики случай произошел в 1757 году — дело сержанта Преображенского полка Якова Волкова. Сержант давно был болен, признан безумным, так что воинское начальство было вынуждено приставить к нему караул. Когда же он произнес «слово и дело», его доставили в московскую контору Тайной канцелярии. Там при расспросе выяснилось: «Он, Волков, фармазон, и в квартиру ево приходят к нему незнаемо кто [с] собаками и маленькими птичками, и птички около ево летают, а собаки лезут в уши и прыгают на голову и незнаемо что кричат на него громко. И при том оной Волков говорил многие неосновательные слова». Сомнений в его душевном нездоровье у следователей не возникло; было решено отправить его в монастырь, и в московскую контору Синода ушла промемория с требованием определить, в какой именно. Вскоре пришел ответ: в Мосальский Боровенский монастырь. В конторе стали готовить сопроводительную документацию, но, судя по всему, о существовании этого, основанного еще в XIV веке монастыря чиновники московской конторы тайных дел услышали впервые и потому снова запросили синодскую контору: находится ли монастырь в черте города Мосальска или в его пригороде? Выяснилось, что в синодской конторе также необходимого «известия не имеется», но, к счастью, обнаружившийся в Чудовом монастыре монах разъяснил: Боровенский монастырь находится в двух верстах не доезжая Мосальска. В начале апреля 1757 года Яков Волков в сопровождении солдат был отправлен в Мосальск со стандартными инструкциями монастырскому начальству об условиях его содержания и благополучно доставлен на место, о чем рапортовал настоятель монастыря. Тогда же чиновники московской конторы проинформировали о деле Волкова петербургское начальство. Однако уже в начале мая из столицы пришло распоряжение, московских следователей, вероятно, озадачившее: сержанта из монастыря забрать, привезти обратно в Москву:

Поставить ево в близости от оной канторы на квартиру и довольствовать ево пищею неоскудно; до оного ж Волкова допускать ученого священника, дабы он мог ево разговаривать, да оной же канторы обер-секретарю Хрущову для разговору ж ко оному Волкову ходить почасту. А когда оное канторою усмотрится, что он пришел в совершенное ума своего состояние, тогда ево за пристойным смотром прислать в Тайную канцелярию на почтовых подводах, а при отсылке объявить ему, что он в Петербург отправляетца не иного чего ради, только как с ним показано будет некоторое милосердие.

Распоряжение было, естественно, выполнено, и уже 29 мая приставленный к Волкову священник доложил, что сержант совершенно здоров. Теперь ему предстоял путь в Петербург. В октябре из Тайной канцелярии пришло сообщение, что Волков отпущен с паспортом и должен явиться в Москве в контору, где будет определен обратно на службу[203].

С чем был связан такой интерес столичных блюстителей государственной безопасности к явно нездоровому сержанту? Скорее всего, их насторожило слово «фармазон». Слово это, пришедшее в XVIII веке в русский язык из польского, означало франкмасона и стало синонимом «вольнодумца». Понимали ли петербургские служащие Тайной канцелярии это слово именно так, неизвестно, но очевидно, что они усмотрели здесь опасность какого-то заговора, и потому была разработана соответствующая спецоперация: Волкова надлежало доставить в столицу с сопровождением, но не как арестанта, а на почтовых лошадях, дабы он ничего не заподозрил. К сожалению, мы ничего не знаем о самом Волкове, и потому неизвестно, был ли он действительно масоном или просто употребил где-то услышанное слово. Так или иначе, дело Волкова показывает, что практика работы Тайной канцелярии не была шаблонной, но отличалась определенной вариативностью и даже изобретательностью.

Как мы уже видели, в Тайную канцелярию, а потом и в Тайную экспедицию попадали люди разного социального положения и происхождения, в том числе не русские и, очевидно, не православные подданные Российской империи, а также иностранцы. Практика обращения с ними сложилась не сразу и на протяжении столетия менялась. Когда в 1735 году последовал указ Анны Иоанновны, подтверждавший отсылку безумцев в монастыри, среди упомянутых в нем пяти колодников оказался один лютеранин, и Синод, судя по всему, вновь попытался воспротивиться помещению его в православный монастырь, использовав в качестве предлога заботу о спасении души несчастного. Тайная канцелярия на эту уловку церковных иерархов не поддалась и велела: