Тайные безумцы Российской империи XVIII века

Несколько десятилетий, с 1768 по 1801 год, длилось дело пастора Фабиана Рейнгольда Бурмейстера, в судьбе которого принимали участие высшие должностные лица Российской империи. В 1765 году пастор был определен к немецким колонистам в Саратов, а три года спустя ему стали сниться необычные сны, содержанием которых он делился с окружающими (см. приложение). Арестованный в Саратове, он записал свои сновидения на бумаге и выбросил в окошко колодничьей избы, адресовав послание императрице Екатерине II, и она, как ни странно, записи пастора получила. Как писал позднее Вяземский, «естли б то письмо не дошло до рук Ея Императорскаго Величества, могли б написанные в письме непристойные слова быть разглашены в народе [и] произвести развращенные толковании». По уверению матери пастора, сын с младенчества бывал в беспамятстве «от головного убою», и было решено, что Бурмейстер, конечно же, достоин сурового осуждения, но так как он помешан и «как фанат поставлял себя точно пророком, посланным от Бога», следует отправить его с глаз долой в Фридрихсгам[218] и установить там за ним надзор, а его семье выделять содержание — 150 рублей в год. В 1771 году местный комендант фон Линден известил Тайную экспедицию, что жена пастора умерла и тот хочет жениться вновь. Высочайшее разрешение было получено, но пять лет спустя тот же Линден прислал в Петербург длинное письмо, в котором описал свою ссору с неблагодарным Бурмейстером, которого он столько лет поддерживал, кормил обедами, снабжал деньгами и устроил на службу в шведскую кирху. Пастор в свою очередь написал жалобу на Линдена, мол, тот не заплатил ему за обучение своих детей. В ответном приказе, конфирмованном императрицей, было велено сохранить прежний режим содержания пастора, за обучение детей ему заплатить, от «грубостей» в отношении Бурмейстера воздержаться и перевезти его с семьей в Нейшлот[219]. Однако в Нейшлоте, по сообщению выборгского губернатора Н. Н. Энгельгардта, для пастора с женой, тремя сыновьями и четырьмя дочерями, не нашлось подходящей квартиры. Помещать Бурмейстера с другими арестантами Энгельгардт не посчитал возможным, поскольку дети пастора, как он написал, ни в чем не виноваты. Губернатор предложил во всех крепостях губернии построить специальные дома для подобных секретных арестантов. Неподалеку, сообщил он, имеется небольшой островок, но нанять там жилье невозможно, жизнь там дорогая и в результате, по мнению Энгельгардта, Бурмейстер из‑за нищеты либо сойдет с ума[220], либо покончит с собой. В Петербурге решили не доводить дело до крайности и отправили семейство Бурмейстеров в Кексгольм[221]. В 1779 году в результате нового обмена посланиями между Кексгольмом и Петербургом одной из дочерей пастора было разрешено выйти замуж. В последующие годы проживавшие в столице родственники постепенно забрали к себе детей Бурмейстера, на что всякий раз нужно было получать разрешение на высшем уровне. В 1793 году кексгольмский комендант Гофман сообщил, что пастор просил записать трех оставшихся при нем малолетних сыновей в военную службу. В 1795 году тот же Гофман несколько раз писал в Петербург о том, что Бурмейстер буянит, дерется с солдатами и бьет окна. Императрица распорядилась посадить буяна под караул и держать в одиночестве, отдельно от семьи. В мае 1796 года комендант сообщил генерал-прокурору Самойлову, что жена Бурмейстера обратилась к правителю наместничества князю Ф. П. Щербатову с просьбой разрешить ей видеться с мужем, но Гофман посчитал это опасным, поскольку невозможно было уследить, что она ему принесет.

Через несколько месяцев умерла Екатерина II, началась новая эпоха российской истории, но дело пастора Бурмейстера продолжало жить. В 1799 году новый кексгольмский комендант попросил разрешения у нового генерал-прокурора отпустить жену узника на три месяца в Петербург для свидания с родственниками, что было одобрено лично новым императором. Через два года имена и фамилии действующих лиц сменились вновь, и в мае 1801 года сын Бурмейстера, служивший лекарем в Измайловском полку, подал прошение на высочайшее имя о том, что его отец уже тридцать семь лет содержится в крепости, и попросил отдать его ему на попечение. Император Александр I велел Д. П. Трощинскому, два месяца назад сочинившему манифест о восшествии императора на прародительский престол, где говорилось, что новый самодержец обещает править «по закону и по сердцу» бабушки, выяснить обстоятельства дела. Трощинский запросил нового генерал-прокурора А. А. Беклешова, и уже в июле того же года Бурмейстер был отдан жене, дабы она отвезла его в Петербург к сыну[222].