Тайные безумцы Российской империи XVIII века

Несколько иначе выглядит дело Прасковьи Лукьяновны, жены тяглеца московской Басманной слободы Мартына Соленина. В 1711 году она с цепью на шее была приведена в Преображенский приказ от Покровских ворот, где кричала «караул». В приказе Прасковья донесла на своего мужа, к которому, по ее словам, приезжали ночью «воровские люди» и привозили содранные с икон серебряные оклады. С собой они привозили вино, вместе с мужем выпивали, а потом муж призывал «серебряных мастеров», и те делали из окладов «воровские деньги и персни, и пуговицы», а муж их продавал. Все это происходило непосредственно в их доме, где муж хранил необходимые для этого «снасти», пряча их в колодце. Прасковья якобы убеждала мужа бросить это опасное и преступное занятие, а он ее за то избил, посадил на цепь, но ей удалось убежать. Обыск двора Соленина на Старой Басманной ничего не дал, в колодце ничего не нашли, а все обитатели двора, включая мужа Прасковьи, ее сына и племянницу, дружно показали, что женщина уже девятый год пребывает в безумстве, а муж действительно посадил ее на цепь за то, что она подала на него челобитную в ратушу[291]. В результате в полном соответствии с тогдашними правилами ведения судебного следствия донос Прасковьи был признан ложным, сама она сумасшедшей, так что ее вернули мужу. Никаких иных средств докопаться до истины в арсенале следователей не было. Между тем рассказ этой женщины выглядит вполне правдоподобным. Воровство окладов с икон было распространенным промыслом, а серебряные изделия пользовались спросом. И если бы ее целью было просто избавиться от мужа, она скорее придумала бы что-то более примитивное. Можно предположить, что все обитатели двора на Старой Басманной были в сговоре, и за три дня с момента исчезновения Прасковьи и до того, как они дали показания в Преображенском приказе, успели убрать все следы преступной деятельности. Подобная версия не исключает и того, что женщина действительно страдала психическим расстройством и подвергалась насилию со стороны мужа.

Имея в виду сложности интерпретации показаний безумцев, обратимся теперь к делам, в которых отразились реальные исторические события, политика и сведения иногда, на первый взгляд, малозначительные, об известных личностях. Так, в деле иеромонаха Иллариона, с рассказа о котором начинается третья глава этой книги, фигурируют реальные люди, которые, судя по всему, действительно вели неподобающие разговоры. Из дела секунд-майора Петра Замыцкого мы узнаем о человеческих качествах его свойственника бригадира Хитрово, а из дела Якова Леонтовича о том, что принцесса Гольштейн-Бек, вероятно, задолжала глуховскому мещанину. Из этого же дела можно выяснить, что свое послание Леонтович вручил графу И. Г. Чернышеву, когда тот прогуливался около своего дома в Москве у Пречистенских ворот. Эта мелкая и вряд ли выдуманная деталь, на первый взгляд, не имеющая никакой исторической ценности, между тем дает представление о времяпрепровождении генерала (будущего фельдмаршала) и вице-президента Адмиралтейств-коллегии, получившего от императрицы Екатерины II прозвище «барин». Такого рода сведения, нередко встречающиеся в делах Тайной канцелярии и Тайной экспедиции, о людях XVIII века, подчас достаточно известных, содержат ценную информацию об их бытовом поведении, взглядах, о том, как они взаимодействовали между собой, о социальных связях в разных слоях русского общества этого времени. Еще один заслуживающий внимания аспект — это отразившаяся в некоторых показаниях и вымыслах безумцев, попадавших в органы политического сыска, память о реальных исторических событиях и, как уже было сказано, о том, как они воспринимались и интерпретировались в разных социальных слоях. Наконец, нередко из показаний подследственных, как, например, из дела барона Аша, мы узнаем о слухах по поводу тех или иных событий, которые ходили по России в то время.

В 1716 году беглый рекрут Григорий Ухин, до этого утверждавший, что знает о неких залежах серебра, поведал в Преображенском приказе, что, будучи в Архангельске, подслушал разговор тамошнего ландрихтера (его денщиком был брат Ухина) Ивана Борисовича Оленина с Иваном Яковлевичем Головиным[292]:

Головин говорил тому лантрихтеру: слышал, де, я от швецкого шкипера, что есть на мори швецкие корабли, а от какого шкипера имянем и когда слышал, не домолвил. И лантрихтер Оленин к тем словам говорил: государев указ ко мне ныне прислан, велено салдат тысячной полк выслать в Санкт-Питербурх. А ныне, де, губернатора здесь нет, на Вологде; и с теми, де, людьми мне делать нечего. Есть ли, де, будут к городу швецкие корабли, и я город здам без бою и без драки, воля в том государева. И Иван Головин к тем лантрихтерским словам говорил: как, де, ты, Иван Борисович, так говоришь, что хочешь город здать; царь, де, государь, выводит измены и ис швецких земель, а ты, де, и в своем государстве говоришь речи неподобные — здать Архангельской город.

<…>