Тамбов. Хроника плена. Воспоминания

Он также просит вас отправлять их маленькими группами, за которыми будет легко присматривать.

Чтобы сохранить порядок при посадке призывников, необходимо запретить проникновение членов их семей на станции отправления».

Цитата из инструкции маршала Кейтеля[20], главнокомандующего вермахта, касающаяся призывников из Эльзаса, Лотарингии и Люксембурга, наглядно демонстрирует, насколько немецкие власти доверяли эльзасским рекрутам:

«Необходимо в принципе исключить использование в оккупированной Франции, Бельгии и Нидерландах солдат родом с западных территорий, подчинённых Германии».

К несчастью, не все эльзасцы, которых это касалось, смогли уклониться от военной службы. Их и их семьи мы считаем жертвами этой войны. Сказать об этом необходимо, потому что мы убеждены, что трагизм ситуации, в которой они оказались, не понимали ни в странах-союзниках, ни даже в самой «внутренней» Франции.

Таким образом, из-за жестоких репрессий, бесчеловечных мер, принимаемых нацистами, пытаться уйти в свободную зону или в Швейцарию означало не только смертельный риск, но и, более того, подвергало опасности всю семью[21]. К тому же, по здравом размышлении, не было ли в подчинении насильственному призыву средства эффективно бороться с нацистскими оккупантами? Подавляющее большинство тех, кого заставили надеть немецкую военную форму, уезжало с твёрдой решимостью при первой же возможности перейти к русским (они были уверены, что их пошлют в Россию), чтобы потом отправиться в Северную Африку в армию де Голля и участвовать в освобождении Франции, как им советовало лондонское радио (передача «Французы говорят с французами»). Более того, в ожидании этой возможности они могли развлечься тем, что подрывали боевой дух немецких солдат, уставших от долгих лет войны. Это было очень просто и зачастую весьма эффективно, я могу это подтвердить со знанием дела.

Что касается меня, я принял решение давно. Я был женат, у меня был малолетний ребёнок, я не имел права думать только о себе и подвергнуть репрессиям мою семью. Если бы я перешёл «границу» и укрылся в свободной Франции, моя жена не только была бы уволена и осталась бы без средств к существованию, но её, несомненно, отправили бы в Германию или даже, вероятнее всего, в Польшу. То же самое произошло бы с моими родителями и в особенности с родителями жены, у которых и так были неприятности из-за их сына Альфреда (дядя Фредди), оставшегося вместе с семьёй в свободной зоне около Роанна, эвакуированного туда в 1939 году вместе с предприятием Plasco[22] из Хюнинга. Мы с женой предполагали следующий сценарий.

Отправление эшелона с насильно мобилизованными. Рис. А. Тиама

После моего призыва и трёх месяцев военного обучения в Германии меня, конечно, пошлют на Восточный фронт. При первой же возможности я перейду линию фронта и сдамся русским, которые пошлют меня в Северную Африку, в чём нас многократно уверяли по лондонскому радио. Через несколько недель Красный Крест пошлет неминуемое письмо: «Ваш родственник пропал без вести на Восточном фронте такого-то числа. Нельзя с уверенностью утверждать, что он попал в руки Советов. Не исключена возможность, что часть исчезнувших могла погибнуть за родину на полях сражений». И тогда моя жена узнает, что я сбежал и что, конечно же, я на пути в Северную Африку! Надо было быть молодым, обладать необыкновенным оптимизмом, питать иллюзии и, более того, твёрдо верить в победу союзников, чтобы рассуждать столь наивно. Но была весна 1943 года, прошло всего несколько месяцев после кровавой Сталинградской битвы, первой решительной победы русских, которая ознаменовала великий поворот в войне.

Как уже говорилось, эльзасцы, родившиеся между 1914 и 1919 годами, стали получать повестки в призывную комиссию начиная с 4 февраля 1943 года. Однако на тот момент эта мера относилась только к тем, кто жил в Эльзасе. А мы — те, кто был отправлен на работу в Германию: учителя, служащие и рабочие, — получили право на небольшую отсрочку. Но в конце весны настал и наш час. Когда мне пришла повестка с приказом явиться на медицинскую комиссию во Фрайбурге (точную дату я не помню), я работал в Ашкаррене вместе с моим коллегой и дорогим другом Жаном Лангом (он был на шесть лет старше меня).