Тамбов. Хроника плена. Воспоминания

Сколько времени мы будем ехать, куда мы едем? Как и договаривались, мы меняемся примерно каждый час и без особых дискуссий, хотя часов ни у кого нет. Пятьдесят сидящих, сонные, ворча, встают — остальные пятьдесят облегчённо садятся. За ночь поезд несколько раз останавливается или маневрирует, чтобы пропустить другие, более важные.

Утром поезд останавливается на станции. Вдруг мы слышим удары сверху, справа, слева. Что происходит? Это наши охранники, вооружённые длинными деревянными молотками, проверяют вагон, стуча, как одержимые, по крыше и перегородкам, чтобы убедиться, что никто не пытался оторвать доску и сбежать! Эта комедия повторялась два или три раза в день в течение всего нашего путешествия. Потом дверь резко открывается, и охранник кидает нам мешок soukharis, ломтей сухого хлеба, твёрдых, как камень, такой хлеб солдаты в походе едят, размачивая его в горячей воде. Другой охранник приносит ведро воды. Глухой шум, дверь опять задвигают и запирают. Она останется закрытой до завтрашнего утра. И так будет каждый день. Мы делим сухари: каждому достанется по одному куску, и это на весь день. Потом мы пьём немного воды по очереди, прямо из ведра. Этой воды хватит, только чтобы напиться утром; остаток дня мы сильно страдаем от жажды, ещё хуже, чем от голода.

Киев — Курск. Рис. Ш. Митчи

Поезд трогается опять, путешествие продолжается. Время от времени, как и в первую ночь, поезд останавливается или маневрирует. Дни идут один за другим, похожие друг на друга. Дверь открывается один раз в день, только чтобы охранники швырнули нам мешок сухарей и выдали ведро воды.

За эти шесть недель мы обросли бородами и стали неузнаваемыми. В бородах размножаются и продолжают свирепствовать вши. Скоро появляются первые больные, по большей части это дизентерия. Первые больные — первые смерти. Каждое утро мы слышим, как охранники, проходя вдоль поезда, кричат в открытые двери: «Skolko kaput?» («Сколько умерло?») Один, два, три трупа выгружают из каждого вагона и бросают на насыпь.

А наши естественные потребности? Двери закрыты день и ночь и открываются только утром, только чтобы мы могли выгрузить трупы, если они есть, и получить нашу скудную пищу. Мы вынуждены облегчаться прямо там, насколько возможно ближе к двери, что позволяет нам выбрасывать экскременты в щель между дверью и стенкой вагона с помощью соломинок. Особенно плохо было больным с поносом и дизентерией.

При таком истощении, как у нас, холод скоро стал непереносим. Мы решили прибегнуть к средству абсолютно запрещённому, средству, которое рассматривалось как диверсия. Несмотря на многочисленные обыски, некоторые из нас сохранили немного спичек, у других нашлись самодельные ножи. С помощью ножей мы откалываем от досок, образующих двойные стенки вагона, сначала мелкие щепки, потом куски дерева побольше. Благодаря тому, что у нас есть спички, нам удаётся зажечь небольшой огонь, сам вид пламени которого согревает нам сердце больше, чем тепло, которое он даёт. Ободрённые этим первым успехом, мы продолжаем откалывать ещё больше дерева, чтобы поддерживать огонь, не думая о последствиях, которые это может иметь для нас. На следующее утро охранники видят слабый дымок, поднимающийся над крышей нашего вагона, и убеждаются в причиненном ущербе. Вчетвером они вслепую наносят удары молотками по массе пленных, серьёзно ранив некоторых из них. Мне очень повезло, я получил всего один удар, который лишь слегка задел меня по спине. К счастью, этот инцидент не имел никаких других последствий.

Свет проникает в вагон через два слуховых окошка, забранных металлическими решётками, для того чтобы помешать любым попыткам побега. Страшный холод покрыл эти ржавые решётки толстым слоем инея. Некоторые из наших товарищей, измучившись от жажды, не могут противиться соблазну и, несмотря на наши неоднократные предостережения, начинают скрести щепками иней и глотать его, забыв о том пагубном действии, которое это может оказать на их уже и так сильно подорванное здоровье. В вагоне, в котором дышит сотня человек, очень влажно, и через час на решётке образуется новый слой инея, и всё повторяется снова. Один молодой немец, которому едва исполнилось восемнадцать, пошёл ещё дальше в своём безрассудстве. Грубо оттолкнув своих товарищей, он уцепился двумя руками

за решетку и начал слизывать инеи прямо с металла. Но не тут-то было! Он испустил страшный крик: было очень холодно — слюна мгновенно замёрзла, и его язык намертво примёрз к металлу. Ему удалось освободиться только ценой нестерпимой боли и с помощью товарища, который его оторвал, оставив на решётке розовые лохмотья мяса. Его стоны раздирали нам сердце.