Театр эпохи восьмидесятых. Память и надежда

Каков же театр «эпохи перестройки»? (Попутно отмечу условность определения. Будет ли перестройка «эпохой», сколько лет займет этот период, сейчас не может предсказать ни один футуролог, так же как невозможно предсказать, воспользуются ли наши потомки в качестве окончательного термина нашим чуть неуклюжим, «рабочим» определением «перестройка» или предложат более точный термин, более глубокую метафору).

Первый год перестройки прошел под знаком политизации общества и театра и, естественно, театральной печати. Театр не только шел в ногу с публицистикой, другими видами искусства, но подчас и опережал их, а коллективная реакция зрителей на здесь и теперь происходящее на сцене лишь подчеркивала совпадение спроса и предложения, зрительного зала и сцены. «По сцене можно судить о партере, по партеру о сцене», – писал Герцен, – было обнаружено с очевидной ясностью. Второй год перестройки, совпавший с театральным сезоном 1986–1987 годов, отмечен публикаторской деятельностью журналов, к которым медленно подключаются издательства. Этот процесс затронул и кинематограф.

Эпоха застоя создала условия, губительные для нескольких поколений. У одних, принадлежащих к старшему и «второму среднему» поколению, появилась уверенность в том, что менять их не на кого, за ними – пустота. И действительно, если взять такие фигуры, как Сергей Образцов в кукольном, Наталья Сац в сфере детского музыкального театра, Борис Покровский в области оперной режиссуры, Юрий Григорович в балете, и посмотреть на идущих вслед за ними, выясняется, что ближайшие два, три, а то и четыре поколения не дали ни одной фигуры, хоть сколько-нибудь сопоставимой с их предшественниками.

Историки отмечают, что социальные реформы всегда сопровождаются сменой имен и названий – Ижевск, Остоженка и Красные Ворота тому пример. Театр старается не отстать от общества – ВТО переименовывается в СТД, Московский театр миниатюр становится Эрмитажем. Но характерной чертой сегодняшней эпохи является то обстоятельство, что общество отнюдь не стремится создавать новые имена – оно проделывает реставрационную работу, очищает первоначальное от последующих наслоений; борьба за Нижний Новгород тому пример. Сумеет ли театр почувствовать глубинные процессы, происходящие внутри общества, сумеет ли в ближайшие годы вырасти поколение тридцатилетних драматургов, режиссеров, актеров с новым видением мира, новым мироощущением, сумеет ли это поколение в атмосфере духовной трезвости творить театр будущего, – все это проблемы не только театра, но современной отечественной культуры.

Новое время выделило новые задачи. Пожалуй, никогда за последние шесть десятилетий не начинала играть такую огромную роль интеллигенция. Михаил Булгаков считал ее лучшей частью страны. Другой Булгаков, Сергей Николаевич, философ, писал, что «интеллигентщина» – «судьба и проклятие нашей родины». Надо сказать, что в XX веке русская интеллигенция, воистину уникальное социальное явление, не имеющее ни аналогий, ни точного перевода на другие языки, увы, давала основание для обоих толкований. (Клим Самгин Горького ведь тоже интеллигент). От того, какими мы окажемся, кто из Булгаковых будет прав по отношению к интеллигенции нашего времени, во многом зависит судьба страны.

Духовная болезнь времени – «обособление», по выражению Достоевского. Лихорадочная дрожь сотрясает сегодня общественные «площадки», будь то трибуны съездов, страницы газет и журналов, театральные подмостки. Потому так дороги даже краткие реплики Дмитрия Лихачева – в них чувствуется духовное здоровье автора, они направлены не на разъединение, а на объединение.

Наша культура 80-х годов насыщена памятью о прошлом, памятью ближней (революция, коллективизация, война) и памятью дальней, применительно к которой словосочетание «вечная память» перестает быть ни к чему не обязывающей метафорой. Причем если самый процесс современного ренессанса – восстановления духовной связи с прошлым – достаточно интенсивно протекал и в 70-е годы, а начался еще раньше, то в 80-е годы он достиг своей кульминации, а главное, принял универсальный характер.

Мотив перехода, рубежа, промежутка, переходного возраста, перемен и, как следствие, мотив смены поколений, резервов, дублеров и шире – мотив омоложения руководящей сферы и обновления жизненной программы – вот чрезвычайно существенный мотив второй половины 80-х годов.