Темные ангелы нашей природы. Опровержение пинкерской теории истории и насилия

Эти оценки были экстраполяцией утверждений францисканских монахов и других комментаторов католической церкви, сделанных через несколько десятилетий после падения империи ацтеков, утверждений, призванных очернить - буквально, демонизировать - цивилизацию ацтеков и тем самым оправдать все и любые методы, использованные в интересах испанского завоевания и колонизации. Первые европейцы, прибывшие в Америку, ожидали увидеть чудовищных людей и дьявольские культуры, и они поспешили представить, придумать и осудить коренные народы и общества в качестве таковых.

Крайнее искажение представлений о цивилизации коренных американцев носило как количественный, так и качественный характер. То есть цифры, связанные с насилием, были сильно преувеличены или просто выдуманы. Например, первый епископ Мексики, францисканец Хуан де Зумаррага, утверждал, что за один год он уничтожил 20 тыс. ацтекских "идолов", так же как ацтекские жрецы ежегодно "приносили в жертву" столько же - выдуманное число, которое вскоре превратилось в 20 тыс. детей, а затем в воображаемое "принесение в жертву, в ужасном аду, более ста тысяч душ". Века повторений и предрассудков провели прямую линию от Зумарраги к Пинкеру (что не могло не радовать епископа). В то же время качество или тип насилия, якобы существовавшего у ацтеков (и других коренных народов), с точки зрения Запада было представлено как можно более гротескно: оно было сильно пропитано каннибализмом (для которого нет почти никаких доказательств, все они косвенные и испорчены европейскими фильтрами); методы пыток или казней, не использовавшиеся европейцами, были подчеркнуты (удаление сердца, например); все казни были названы "человеческими жертвоприношениями" - этноцентричный, полный осуждения термин, который до сих пор чрезмерно используется на Западе для описания убийств в других культурах, независимо от того, были ли они предназначены для религиозных жертв или казней преступников или военнопленных.

На самом деле подавляющее большинство религиозных жертвоприношений во всех коренных обществах (в том числе и у ацтеков) было связано с растительным и животным миром. Ни науа (более крупная этническая группа, частью которой были ацтеки), ни майя не использовали термин, означающий "человеческое жертвоприношение"; этот термин, как и многие другие его значения, был введен европейцами. Казни в мире ацтеков и майя в подавляющем большинстве случаев были связаны с войной, а война сочетала в себе политические амбиции и "цели экономической выгоды с космическим оправданием" (точно так же, как это происходило - и, возможно, происходит - на Западе) (цитируя археолога Элизабет Грэм). Таким образом, хотя на Западе ацтеки считаются "самыми большими жертвоприношениями в мире", по словам историка религии (и коллеги Пинкера по Гарварду) Дэвида Карраско, "нет никаких существенных археологических или документальных доказательств того, что они ритуально убивали больше людей, чем любая другая цивилизация".

Публичные казни были не более повседневным делом в городах ацтеков, чем в европейских городах; повседневная жизнь ацтеков, как и других жителей Мезоамерики, была отмечена сельскохозяйственным трудом и социальными ритуалами общины и семьи. Как недавно отметила ведущий исследователь ацтеков Камилла Таунсенд, "ацтеки никогда бы не узнали себя в той картине их мира, которая существует в книгах и фильмах, снятых нами". Эта картина представляет собой колониальную карикатуру, лишающую ацтеков человечности. Мы настолько "привыкли бояться ацтеков, даже отталкивать их", что нам и в голову не приходит, что мы можем просто отождествить себя с ними, увидеть в них полноценных людей, со всеми недостатками - как людей, способных на жестокое насилие, но и на глубокую любовь, как людей, которые изобрели способы убивать друг друга, но при этом создали впечатляющие города и потрясающие произведения искусства, как людей, которые воевали и писали, были жестоки друг к другу и вместе играли музыку, любили "хорошо посмеяться, как и мы".

Поэтому число погибших на войне в ацтекской Мексике, используемое Пинкером, сильно преувеличено. Но, что еще более неприятно, изобретение этих цифр и использование их для очернения ацтеков как чрезмерно жестоких варваров - это старая, пагубная колониальная традиция. Я ни на секунду не верю, что Пинкер намеревался увековечить эту традицию, и не виню его за то, что он проглотил уничижительное изображение, которое широко тиражируется. (Точно так же я не вижу причин не дать Уайту аналогичного преимущества). Тем не менее, истоки и конечная точка информационно-литературного пути, выбранного Пинкером, очевидны, и они весьма ошибочны.