Терская коловерть. Книга вторая.

— Блаженны восседающие в чертогах твоих и славящие тебя вовеки! — радостно воскликнул в ответ старик и обернул к вошедшим горбоносое лицо. — Как сказал праотец наш Авраам: «Сеявшие со слезами, пожнут с пением». Кому же понадобилась моя услуга?

— Кузнецу Амирову, что на углу Армянской живет. Там такая ямища — за один раз не управиться...

— Благословен господь! Сейчас я быстренько домолюсь и запрягу нашего одра.

Но Шлемка стал горячо убеждать своего деда, что торопиться с молитвой не следует, что он с друзьями не только запряжет «одра», но и съездит на нем к кузнецу за «золотом» и отвезет куда следует.

— Жаль, что не дожила до этой светлой минуты твоя мать Голда, — едва не прослезился дед и снова закачался из стороны в строну. — Буду славить тебя, господи, всем сердцем моим, возвещать все чудеса твои, ибо не навсегда забыт нищий и надежда бедняка не до конца погибает.

Потом на радостях пропел «Розу Иакова», еще раз поблагодарил всевышнего за оказанную милость и только после этого поднялся с обрубка, испытывая страстное желание закрепить молитву стаканчиком портвейна в подвале кривого Гургена. Он пошарил у себя по карманам, надеясь на невероятное, но не найдя в них гривенника, вздохнул и вышел на улицу полный решимости выпить в долг. Ему повезло. У владельца духана сегодня родился наконец долгожданный внук Армен, и Мойше, воспользовавшись таким благодатным случаем, увеличил свой кредит со стакана до полной кварты. Так что когда он поднялся по ступенькам из винного погребка на тротуар Алексеевского проспекта, растущие на нем акации почему–то пошатывались, а размягченный под солнцем асфальт так и норовил встать на дыбы и прильнуть к его мозолистым ладоням.

Наши же-оны пушки заряжены,вот где наши же-оны...

— пел он на этот раз песни далеко не молитвенного содержания.

— Мы еще посмотрим, кто из нас настоящий коммерсант! — грозил он между куплетами кому–то желтым пальцем. — Вот возьму и поеду в Астрахань... назло этому дураку Шейнису.

Но он не успел в этот день добраться до Астрахани — на перекрестке Алексеевской и Армянской улиц он вдруг увидел свою повозку с закрепленной на ней ассенизаторской емкостью, на козлах которой, зажимая носы, сидели Шлемка и его босоногие приятели.

— Эгей, Шлема-сердце! — крикнул Мойше, выходя навстречу своему экипажу. — А ну дай сюда вожжи.

— Дедушка, не надо! — взмолился Шлема-сердце, видя, что дед едва стоит на ногах. — Мы сами отвезем. Иди домой, дедушка.

Но дедушка, что говорится, закусил удила.

— Свою работу я должен выполнять сам, — заявил он решительно и, согнав ребят с козел, забрался на них сам. — Куда везти это сокровище?

— На хохлацкие огороды в Предмостное. Там встретит дядька с черной бородой и в шляпе, — ответил Шлемка. — Но лучше бы мы сами...

— Мне лучше знать, что лучше, — насупился Мойше и хлестнул вожжой по костлявой конской хребтине.

Мальчишки побрели вслед за повозкой, почуяв которую, встречные горожане поспешно вынимали носовые платки и скрывались в магазинах или ближайших подворотнях.

Лишь за городом, на Димакинском мосту нашелся человек, который не только не испугался повозки, но вышел ей наперерез. То был часовой, охранявший мост и исполнявший обязанности таможенника.

— Чего везешь, дед? — преградил он карабином путь колченогому одру.

Мойше приветственно снял с головы кепку, весело помахал ею:

— Патроны, ваше благородие, а еще винтовки с пулеметами.

— Ну ты! — взмахнул казак карабином, — поскаль у меня зубы, я тебе их в момент пересчитаю. Шутник какой выискался, старый черт. Тут и без твоих хаханьев дюже, весело: гавчишь цельный день, как кобель на цепу... Чего, спрашую, везешь?

— Открой крышку да погляди, — предложил возница, перестав улыбаться.

Часовой было сунулся к бочке, но тут, видимо, от нее нанесло в его сторону таким ароматным ветром, что он закрыл нос рукавом чекменя и быстро отошел к перилам моста.

— Фу, дьявол! — проворчал он, перекосив лицо в страдальческой гримасе. — Что ж ты мене голову морочишь, так твою разъэтак? А ну кати отселева к чертовой матери, чего остановился.

Мойше послушно ударил вожжой по спине своего мерина.

Запрягу я блошку в ложку,таракана — в тарантас,посажу свою Матрешкуи поеду на Кавказ.

— запел он под аккомпанемент стучащих по деревянному настилу колес.

— Чтоб тебе перевернуться с твоим тарантасом в Терек — чуток не стошнило с похмелья, — ругался ему вслед часовой. — А вас чего тута чума носит? — набросился он на проходящих мимо ребят.

— Мы, дяденька, в Предмостное к тетке Пелагее за кукурузой курям, — ответил Мишка.

— Я вот вам дам кукурузу, — проворчал часовой без всякого зла — лишь бы отвести душу, и пошел навстречу очередной подводе.