Тёмные времена. Звон вечевого колокола

Ядвига умерла, и он сам видел её голову. Теперь страх от встреч с мачехой только рос. Сейчас он пытался ненавидеть Ксению и твердил себе, что она худородная новгородка, но поневоле любовался ей.

Князь понимал, что прогнать её из Твери он не вправе. Держать Ксению в тереме взаперти он не хотел, так как считал это ниже своего достоинства, но каждый раз, глядя на неё, он вспоминал предсказание Ядвиги и, размышляя над этим, вновь и вновь думал, зачем тогда покойный посадник выдал дочь своего брата за его отца? Ведь для тех целей, которые они преследовали, вполне сгодился бы и он, Святослав. Ну, немного покривлялся бы, но разве мог он ослушаться отца? Почему злая судьба распорядилась тогда так и его мачехой стала дева на год младше его?

– Святослав, ты меня совсем не слушаешь! О чём ты думаешь? Если митрополит поселится в Твери, то не Владимир, а Тверь станет центром Руси! Он не останется в Киеве, вот увидишь. Может, Кирилл ничего и не предпримет, но его преемник уж точно переберётся из Киева. Этот город ещё до прихода поганых потерял своё значение, а теперь и вовсе стоит в руинах!

– Мне надо подумать, Ксения. Как здоровье моих сестры и брата? Слышал, Соня уже научилась говорить?

– Да, Святослав. А любимая их песенка – про славного Довмонта, который десять дней бился на стенах с ливонскими псами.

– Ты понимаешь, что Михаила в три года у тебя заберут и он будет постигать ратное искусство? Так всегда было с княжичами. Так было со мной, и так будет с ним.

– Да, Святослав, я не имею ничего против. Он княжич и должен будет помогать тебе, как только сможет.

– Он будущий князь Твери и должен это знать с младенчества. Кто знает, когда он станет князем. Я должен обучить его, как править.

– Не говори так, Святослав! Достаточно в нашей семье пролито слёз. Дай Господь, чтобы ты княжил лет ещё сорок пять!

Смерть Павши Ананьевича

Осень была дождливой, и вскоре кашель, который почти прошёл у Павши, вернулся обратно. Когда посадник вернулся в Новгород, то ему казалось, что он снова молод и что ему едва исполнилось пятьдесят, но, видно, время его уже подходило к концу.

Все его почитали и низко кланялись, когда видели на улице. Он продолжал оставаться посадником, но нити правления Новгородом совсем вылетели из его рук. Вдобавок ко всем невзгодам старик сильно простудился и последние дни едва мог встать с постели.

В его тереме только и говорили о том, что он отходит в мир иной. Все приходили прощаться, просили прощения и, отводя глаза, говорили и так очевидную для Павши вещь, что он скоро поправится.

Сам Павша Ананьевич по-прежнему размышлял, как вернуть себе власть, и помирать не собирался. Старого посадника брало зло от этих посещений со слезами на глазах. Особенно его возмутило, когда пришёл прощаться его внучок Захарка.

– Всё, дед, благослови меня бороться за посадничество! Всю жизнь свою посвящу, чтобы посадником стать.

– А с чего ты взял, что я помру? Я, может, ещё лет десять проживу, – злобно ответил Павша Ананьевич.

– А с того, дед, что я тебе сейчас уже почти час пытаюсь отвар влить, а ты ничего не смыслишь. Всё, дед. Приходил поп, но ты не стал с ним говорить. Не помнишь?

Павша Ананьевич не на шутку испугался. Врёт внучок! Не было такого. Ему надо сейчас выпить целебного отвара да созвать вече! Надо бы Ярослава Ярославовича обратно на княжение звать. Что-то он с этим Дмитрием просчитался! Лучше уж Ярослав с Паскудой, чем Димка с Квашнёй. Главное, надо Ядвигу извести. За неё греха точно не будет.

– А скажи-ка мне, внучок, как там Ядвига-литовка поживает! Надо её с терема Марткинича поганой метлой прогонять! Вот бесиха!

– Дед, так ведь ты её мечом проткнул!

Павша Ананьевич вспомнил этот момент и тут же притворился, что он это специально сказал, проверяя внука.

– Ха! Конечно, проткнул. Ладно, внучок, некогда мне тут лежать, скажи, чтобы седлали Гнедого, поеду в Городище. Тысяцкого выбирать надо!

– Дед, Гнедой давно издох, пока ты в Костроме был в плену. Тут священник пришёл. Облегчи душу.

Захарий Михайлович вышел от деда, и его окружили многочисленные родственники.

– Ну как там? Узнал он тебя?

– Узнал, – со слезами на глазах сказал Захарка, – хочет ехать тысяцкого выбирать и про Ядвигу-литовку спрашивал.

– Ну, всё, отходит с миром! Сегодня, наверно, преставится!

Павша Ананьевич не хотел умирать и вновь и вновь цеплялся за жизнь. Ещё неделю шла эта борьба. Посадник нередко в беспамятстве говорил на вече, ругался с боярами и даже упрашивал забыть один долг.

Бояре не могли до самого его последнего вздоха вернуть сан посадника Мишину, боясь того, что Павша придёт в себя.

Однажды утром Павша Ананьевич проснулся, сам встал с постели и вышел к столу. Все его родичи с ужасом смотрели на него.

– Захарка! Зови всех именитых людей Новгорода ко мне, буду говорить свою последнюю волю.

К обеду все пришли к Павше Ананьевичу и заняли свои места.

– Именитые люди Новгорода! Я отхожу в мир иной с тревогой за Новгород. Чтобы не было после моей смерти смуты, посадником должен стать Михаил Мишин.