Тюремная энциклопедия

Суд, конечно, учел смягчающие обстоятельства, но все равно по ст. 108 Виталий Р. схлопотал шесть лет усиленного режима. Отбыл он их достойно: в лагере спуску никому не давал (весу в Виталии было 48 кг; он как будто приседал при ходьбе на левую ногу – остеомиелит), потому что в нем было достаточно «духу», как говорят в зонах. Отменно играл в шашки, виртуозничал на баяне – если удавалось выпросить оный в «козлятнике». Шашки, а также вязание сетей и авосек добывали ему чай, столь необходимый для жизни. А Виталий был жизнелюб – это при давлении 90/20!!! «Понятия каторжанские» принял как свои; о свободе забыл, как о родине; мечтал лишь о Третьяковке, выспрашивая редких на местной зоне москвичей. Впрочем, убедился вскоре, что никто из них в знаменитой картинной галерее не бывал; воспоминания сводились к какой-то пивной на Новокузнецкой, рюмочной на Якиманке и, естественно, прокуратуре на Б. Ордынке.

Срок его закончился. Виталий К. вернулся в родной Тюм-Тюм с казенной десяткой в кармане добротного лепня (пиджака), выхлопотанного в каптерке уважительной братвой.

– Приоделся, гаденыш, – приветствовал его в доме старший брат. И, перегнувшись через стол, ударил Виталия тяжелым кулаком в лицо. Виталий упал, долго барахтался на полу, а поднимаясь, заметил на тумбочке небольшие ножницы для стрижки ногтей. Через несколько мгновений они вонзились старшему брату чуть повыше печени. Вошли неглубоко: сантиметра на 2–3; удар, однако, был признан опасным для жизни косвенно. На суде прокуратура доказала, что Виталий воскликнул перед ударом «Убью!», следовательно, угрожал убийством. И поехал на строгий режим с четырьмя годами, пробыв на свободе семьдесят восемь часов, включая дорогу.

«А ведь хотел поговорить по душам, – рассказывал Виталий впоследствии автору этих строк, – я ведь отца не хотел убивать, так получилось… попал по голове случайно. А без шести предыдущих лет не было бы и этих ножниц проклятых. Брат злой был, написал заявление, потом забрать хотел – ан нет, сам знаешь, кто его отдаст?»

Виталий отбыл и эти четыре года так же достойно. На моей памяти одна лишь его стычка с новым завхозом – из-за нижнего места (шконки). Завхоз принял Виталия за «овцу» или «мыль» (инвалиддоходяга, толстые стекла очков, умные «базары»). «Слышь, ты, очки, завтра ляжешь там», – сказал завхоз «наезжающим» тоном – и показал где. Шконка была верхняя. Нижняя предназначалась сомнительному во всех отношениях «айзеру», прибывшему этапом из Питера.

Виталий посмотрел на завхоза («козла») поверх очков (он был похож на «умного японца») и сказал равнодушно, но с обволакивающей угрозой: «До завтра дожить надо».

Завхоз больше всего боялся такой вот неожиданной бессонной ночи. «Козлячью» марку свою тоже терять не хотелось, поэтому он решил вообще не залупаться: отошел молча и как бы забыл о существовании Виталия. Тут же он нашел настоящую «овцу» – какого-то деда-мухомора без заступы; загнал его на верхнюю шконку, а азербайджанца уложил на нижнюю… тот, впрочем, жил внизу недолго: напорол косяков с игрой в «двадцать одно» (двинул фуфло) и сломился сначала в ШИЗО, а затем и вовсе в ПКТ.

Виталик же продолжал играть в шашки, вязать рыболовные сети за столь любимый им чай (чифир) и сигареты. За сутки до его «звонка» мы заварили трехлитровую банку и выпили ее (по два глотка) «кругом» под неспешный разговор о предстоящем житье-бытье – ему, Виталику, в русско-марийском селе Тюм-Тюм, а нам – здесь: кому месяцы, а кому – долгие годы…

Вот что он писал из Тюм-Тюма: