Толстый мальчишка Глеб

Мишаня огляделся, ища, чем бы еще удивить Глеба. Нижние доски забора облепили, повылезав из своих таинственных убежищ, красные козявки с черными рожицами на спинках.

— А вот такие козявки у вас есть?..

— Сколько хочешь. Божьи коровки звать их…

Мишаня обрадовался:

— И не знаешь! И не знаешь! Никакие это не божьи коровки, а солдатики! Что? Божьи коровки совсем не такие, а это солдатики! Что?

— А какие же божьи коровки?

— Пошли, покажу!

Мишаня позвал Глеба к молоденькой яблоне. На изнанке самых нежных ее листиков тесно сидели зеленые тли, а по ним ползала блестящая, красная, толстая, как половинка яблока, козявка с черными точками на спине.

— Вот божья-коровка!

Глеб помотал головой:

— Это называется скоморох!

— Скоморох! — фыркнул Мишаня. — Божья коровка это, а никакой не скоморох! Смотри!

В подтверждение своих слов он посадил букашку на палец и запел:

— Божия коровка, полети на небо.

Там твой отец стережет овец!

Доверчивая букашка доползла до конца пальца, вынула из-под жестких верхних крыльев другие крылья, тоненькие, прозрачные, и полетела на небо, порадоваться на овец.

А Глеб поймал другую такую же букашку, посадил себе на палец и запел:

— Скоморох, скоморох, полети на наш горох…

— Неправильно! — Мишаня быстро смахнул букашку с Глебова пальца, заметив, что она зашевелила верхними крыльями, готовясь лететь. — Никуда негодно у вас поют. Неправильно совсем!.. У нас считается… кто этих букашек зовет, скоморох… тот дурак!..

Глеб подумал и ехидно сощурил свои маленькие глаза:

— А у нас считается… кто этих букашек зовет коровка, тот сам корова!..

— А у нас… — озлился Мишаня, — кто обзывается коровами, того… толкают в куст!..

Он поддал Глеба плечом, и тот сел прямо в колючий крыжовниковый куст. Тяжело поднялся, весь красный, и, сопя, сказал дрожащим голосом:

— А у нас… кто толкается… того тоже толкают!..

И толкнул Мишаню обеими руками в грудь.

Мишаня, не ожидавший от мальчишки такой храбрости, тоже сел в колючки.

— А у нас!.. А у нас!.. — закипятился он, еще не вставая на ноги, но тут послышался голос отца:

— Эй, петухи! А ну-ка, идите-ка сюда на суд!..

Посреди двора стояли один гусиновский мальчишка по кличке Аккуратист и Аккуратистова мать, которая держала его за руку.

Аккуратист был заплакан и угрюм, так как полчаса назад имел с Мишаней небольшое столкновение: среди игры он ни с того ни с сего вдруг вскричал диким голосом: «Поп, толоконный лоб!..», а Мишанина фамилия была Попов. Мишаня оскорбился и кинул на Аккуратиста кошку…

Через это Аккуратистова мать, едва завидев Мишаню с Глебом, протянула к ним руки с растопыренными пальцами и закричала:

— Это что же за такая новая мода пошла, детишков кошками драть?..

— Ты зачем кинул на него кошку? — строго спросил Мишаню отец.

— Он дразнился! Говорит: толоконный лоб!..

— Дядя Витя, — раздался из-за забора тоненький голосок девочки Маринки, маленькой, но въедливой и зоркой, которая наслаждалась происходящим, глядя в щелочку. — Он еще в наши ставни стучал!..

А ее дружок Колюнька уже пролез сквозь какую-то дырку прямо во двор и теперь стоял, выпятив живот и держа руки назади, как маленький буржуй, — тоже наслаждался…

Мишаня шажок за шажком, боком стал подбираться к забору, в то время как Аккуратист жалобно выл:

— А он взял веревочку и говорит: иди сюда, Вовочка, привяжу тебя на веревочку…

— Дядя Витя, он еще из сливы брызгался…

Мишаня подскочил к забору и пнул его в том месте, где должна была находиться голова сплетницы.

— О-ой! В глаз! — противным голосом взвыла Маринка, но передумала и радостно запела из другого места: — Не попал! Не попал! Себя в яму закопал!..

— Ты не балуйся, — сказал отец и, взяв Мишаню за плечо, отвел его на прежнее место. — Ты не балуйся, а давай слушай, что тебе говорят, и отвечай… Ну, хорошо, ты говоришь, что он обозвал тебя «толоконный лоб», так, значит, по-твоему, нужно кидать в него кошкой?..

— Да чего там! Она маленькая! Котенок еще…

— Хорошо. Но ты не перебивай, когда взрослые люди говорят, которые тебя много старше являются; ты вот лучше дай мне ответ на такой вопрос: хорошо бросаться кошкой в товарища, которая свободно может ему глаз выцарапать, несмотря, что она, как ты говоришь, маленькая?.. Молчишь? Тогда пускай нам вот этот твой друг незнакомый скажет: хорошо это или нехорошо?

— Нехорошо, — сказал Глеб.

— Вот! Слыхал? А почему это нехорошо, пускай твой друг объяснит, как, по всему видно, котелок у него варит получше твоего…

Глеб немного подумал и заявил:

— Кошку нельзя пугать. Кошка не виновата!..

Аккуратистова мать и ответить ничего не могла, хоть самая языкастая баба считалась на Гусиновке, только плюнула:

— Тьфу! Чего тут с вами, полоумными, говорить! Только знайте: я этого так не оставлю! Я вас научу ребенков уродовать!.. Пошли, чего рот разинул?

И зашагала к калитке, таща за руку Аккуратиста, который всё оглядывался на Глеба.

— Ты у меня смотри! — погрозил Мишане пальцем отец. — Я те дам! Тоже выискался тут Морис-мустангер!..

И ушел читать дальше Майн Рида.

Мишаня, довольный, что сегодня все так хорошо обходится и, главное, Глеб так умно рассудил, спросил его:

— У вас как мирятся?