Том 3. Русская поэзия

И сады, и пруды, и ограды, И кипящее белыми воплями Мирозданье — лишь страсти разряды, Человеческим сердцем накопленной. «И не только любое из душевных чувств, но и любой из предметов внешнего мира становится центром мирозданья, если на нем сосредоточится сила-страсть, выраженная в творчестве» (у О’Коннор: «все мироздание не только кипит страстью, но само есть страсть» — это дальше от подтекста «Охранной грамоты»). — Круги расширяющегося пространства (пруд — сад — ограда — мирозданье, ср. «за тын перейти…» в «Степи») перечислены в смещенной последовательности. «Белые вопли» для О’Коннор — метонимия «белой пены» кипящей страсти; вероятнее, что это метафора, идущая от фразеологизмов «белый свет» и «белая горячка» через «белые» бред, абажур и бинт на лбу (в «Не трогать»). Обращалось ли внимание на двусмысленность слова «разряды»: не только «вспышки, взрывы», но и «категории, разновидности» страсти?

Наша гроза[454]

Первая частичная публикация (6 четверостиший) в «Сборнике нового искусства» (Харьков, 1919), вместе со стихотворением «Болезни земли» (вариант) под общим заглавием «Из цикла „Свежесть вещих“». Заглавие фиктивного цикла, видимо, указывало на животворность стихии, новаторство стихов и обращенность поэта в будущее. Строфы — парные, с рифмовкой аВсс + aBdd. Тематическая композиция пяти двустрофий: «гроза — цветы — комар — любовь — стихи».

Гроза, как жрец, сожгла сирень И дымом жертвенным застлала Глаза и тучи. Расправляй Губами вывих муравья. // Звон ведер сшиблен набекрень. О, что за жадность: неба мало?! В канаве бьется сто сердец. Гроза сожгла сирень, как жрец. «Кончилась гроза, над мокрой землей и сиренью поднимаются зыбкие испарения, как жертвенный дым. В выставленных под звонкий ливень ведрах отражается небо; они переполнены и накренены, но жалеть о вытекшей воде незачем: вся земля обновлена ливнем, и канава с водой — как живая». — На фоне сравнения с жертвенным дымом муравей на ладони представляется жертвенным животным, а прикосновение к нему губами — участием в ритуальной трапезе. О’Коннор считает, (1) что гроза еще не кончилась: «звон набекрень» — это косые струи ливня, бьющие в ведра («the sound seems slanted, as it were, as if it were veering off to the side»), а «сто сердец» — удары капель дождя по канаве; (2) что «гроза сожгла» — это молния ударила в сирень; но молния редко поражает низкие кусты; (3) что «муравей» — это лишь метафора поэта, который ждет поцелуя возлюбленной; в таком случае это упреждение темы строф VIII–IX.

В эмали — луг. Его лазурь, Когда бы зябли, — соскоблили. Но даже зяблик не спешит Стряхнуть алмазный хмель с души. // У кадок пьют еще грозу Из сладких шапок изобилья, И клевер бурен и багров В бордовых брызгах маляров. «Луг усеян каплями, отражающими небо; они похожи на алмазы, на эмаль и даже на лед, но это не лед, даже зяблик не зябнет. Цветы (?) у подножия дождевых бочек пьют перетекающую через край воду, а цветы в поле кажутся яркими пятнами красной краски». — «Сладкие шапки» — по образу пены над пивными кружками. Какое подлежащее стоит за сказуемым «пьют»? О’Коннор уходит от этого вопроса.