Том 3. Русская поэзия

Когда речь идет о доме в расширительном смысле — о городе, о стране («Москва! Какой огромный Странноприимный дом…», 1916), — перед нами та же двойственность. Москва была прославлена Цветаевой в знаменитых ее стихах — но когда Москва уже позади, уже не та, и возвращаться — значит обживать ее заново, Цветаева пишет: «Совсем не хочу в Москву (всюду в России, кроме!)» (Тесковой, 12 декабря 1927). «Я Прагу люблю первой после Москвы» (Тесковой, 1 октября 1925) — и в то же время с Праги списывается бюргерский Гаммельн. Россия для Цветаевой — земная родина, но главная ее черта — «Связь кровная у нас с тем светом: На Руси бывал — тот свет на этом Зрел. Налаженная перебежка!» («Новогоднее»: знакомая тема открытости в иной мир). Вместо России является СССР — для Цветаевой это чужой мир и чужой звук: «России (звука) нет, есть буквы: СССР, — не могу же я ехать в глухое, без гласных, в свистящую гущу» (Тесковой, февраль 1928). Но когда оказывается, что слишком много мещан чувствуют точно так же, то эту же свистящую гущу она прославляет в «Стихах к сыну»: «Вам, просветители пещер, — Призывное: СССР…» (1932). Россия для нее — «дом, который срыт» («Страна», 1931) и вместе с которым обречена она сама; ср. о другом доме: «Как мой высокомерный нос — Дом, без сомнения, на снос. Как мой несовременный чуб — Дом, без сомнения, на сруб. И сад, и нос, и лом, и дом — Все, без сомнения, на слом» («Дом», 1933, варианты).

Так проверка контрастом подтверждает три названные выше приметы земного дома ранней Цветаевой: одушевленность, сказочность, открытость в иной мир. В дальнейшем ее творчестве эти мотивы разрабатываются все дальше и усиливаются все больше.

Первое, одушевленность дома — тема, завершающаяся образом «дом — жилище душ». Именно так описан «русский дом» на авеню де ля Гар, «одушевленный русскими душами», «всеэмигрантские казармы, по ночам светящиеся… каждое окно своей бессонницей» («История одного посвящения»). Точно так же и в стихотворении, выделившемся из «Певицы»: «Дом… из которого души Во все очи глядят — Во все окна!..» (1935). И это жилище душ тотчас приобретает черты того света — даже рая, где души сливаются друг с другом и с божеством: «Конечно, Ваш дом — зачарованный, жилище не трех душ, а души. И душам в нем — „до́ма“. Остальные же пусть не ходят» (Тесковой, 28 октября 1925). Любопытно, что обратный образ — материализация метафоры «жить в душе», «хранить в душе» — Цветаевой чужд: только в ролевой песне из «Ученика» упоминается «Сердце, где я — дома» (1920; ср. «Четверостишия», № 17), но уже в «Поэме конца» этот образ отвергается: «— Дом в сердце моем. — Словесность!» (1924). Ближе ей материализация другой метафоры, по знаменитому образцу Маяковского: «Пожарные! — Душа горит! Не наш ли дом горит?!» («На красном коне»).

И опять-таки для поэта у нее возникает картина обратная: не душа в доме, а душа вне дома, сама себе дом: «Я приучила свою душу жить за окнами, я на нее в окно всю жизнь глядела — о, только на нее! — не допускала ее в дом, как не пускают, не берут в дом дворовую собаку или восхитительную птицу. Душу свою я сделала своим домом… но никогда дом — душой… Душа в доме, — душа-дома, для меня немыслимость» (Б. Пастернаку, 14 февраля 1925). Душа поэта должна быть всегда на отлете в иной, вышний дом.

Что же касается более земных аспектов «одушевленного дома», то здесь естественным образом детские мотивы игр, книг, ученья и встреч в столовой вытесняются взрослым мотивом труда: дом — это место для работы. Но и в этом качестве он неожиданно сравнивается с раем: «рабочий рай, мой рай и, как рай, естественно здесь не данный» («Наталья Гончарова» — о мастерской художницы). И, наоборот, рай уподобляется мастерской: Цветаева спрашивает Рильке: «…Как пишется на новом месте?.. Как пишется в хорошей жисти — Без стола для локтя, лба для кисти (Горсти)?»