Том 4. Часть 2. Голливуд. Конец немого кино, 1919-1929

Турне началось в Чикаго; как пишет Флоре, «двадцать тысяч человек ждали Руди на вокзале и проводили его до гостиницы. Несмотря на внушительные наряды полиции, поклонницы сорвали с него галстук, шляпу и оторвали пуговицы с его одежды… Поскольку одна и та же сцена повторялась при каждом его выходе, мы прибегали к тысячам уловок, чтобы спрятать его от глаз поклонниц.

<..> Мы переезжали из города в город по ночам, в специальном поезде, но нам приходилось останавливаться на несколько минут на полустанках Среднего Запада, чтобы пропустить экспресс «Санта Фэ». Откуда канзасские и аризонские девушки узнавали о нашем приезде, не знаю, но они пробирались в поезд, прятались в бельевых шкафах и туалетах. Они хотели видеть или поцеловать Руди, Бедняга запирался в своем купе, а я прогонял назойливых девиц. Такая жизнь продолжалась пятьдесят четыре дня!»[74].

Затем турне Валентино состоялись в Англии, Франции и Италии, где он посетил родной городишко в Апулии. Его поездка в Европу была триумфальной, а письма в студию, где работал Валентино, шли нескончаемым потоком.

Когда в 1923 году в Нью-Йорке он присутствовал на премьере «Молодого раджи» вместе со своей матерью и Джун Мэтсис, сценаристкой фильма, толпа, взяла кинотеатр приступом, и ему пришлось спасаться по крышам. Этот посредственный фильм был поставлен с экстравагантной роскошью. Валентино появлялся на экране почти голым. Его ноги и бедра были унизаны жемчужными ожерельями, словно у танцовщиц Зигфельда или Фоли-Бержер. Помпезный и роскошный «Господин Бокэр» оказался чуть лучше. В нем воссоздавалась Франция XVIII века, какой ее видели художники по декорациям в Голливуде. Сегодня фильм выглядит академично скучным и холодным.

Контракт с «Парамауит» пересмотрели, и Валентино стал получать 100 тысяч долларов за фильм. Расставшись с Наташей Рамбовой, он построил себе громадную виллу «Орлиное гнездо» в псевдоиспанском стиле на холме над Бенедикт-кэньон в Беверли-хиллз, самом элегантном квартале Голливуда, где его соседями были Дуглас Фэрбэнкс, Мэри Пикфорд, Глория Свенсон, Сесиль Б. де Милль и другие. Он обожал драгоценности и носил флорентийские кольца и широкие массивные браслеты из золота. В прогулках его обычно сопровождали злющие немецкие овчарки. Он так и не отделался от итальянской привычки грызть в течение дня сырые луковицы, несмотря на больной желудок. Ему еще не исполнилось тридцати лет, а волосы его стали редеть, и он, пытаясь скрыть лысину, закрашивал ее черной краской, которая пачкала подушки и простыни. Его почитательницы, для которых он оставался «латинским любовником», не подозревали об этих недостатках. Несмотря на конкуренцию со стороны актеров того же типа, и прежде всего Рамона Новарро, звезды «Бена Гура»[75], его популярность продолжала расти в 1924 и 1925 годах. В 1925 году его контракт в «Парамаунт» истек, и Валентино подписал с Джозефом Шенком из «Юнайтед артистс» контракт с гонораром 200 тысяч долларов за фильм и участием в доходах. Он снялся в «Орле» (1925), оказавшемся одним из его лучших фильмов, поскольку режиссером был Кларенс Браун. Несколько месяцев спустя «Сын шейха» (режиссер Джордж Фицморис, 1926) имел успех едва ли не больший, чем в свое время фильм для «Парамаунт». Валентино развелся с Наташей Рамбовой, и поговаривали, что он обвенчался с Полой Негри, уже три года работавшей в Голливуде.

Его слава росла, но летом 1926 года в Нью-Йорке он слег с приступом острого аппендицита. Его оперировали, все шло хорошо, но начался перитонит. Слух о болезни Валентино разнесся по городу. Женщины и девушки потянулись к «Поликлиник хоспитал», где умирал актер. Полиции пришлось окружить здание больницы. Он скончался через восемь дней, в 12.30, и телеграф разнес новость по всему миру.

«23 августа в Нью-Йорке во второй раз скончался Дон Жуан», — писал французский журналист Морис Бурде, а Люсьена Эскуб в надрывном тоне сообщала: «Он был Любовником» («Синэ-магазин», 24 сентября 1926 года).

Пола Негри, закутанная в громадную черную вуаль, пересекла весь континент и прибыла из Голливуда оплакивать скончавшееся божество, но его первая жена, Джин Эккер, вся в белом, уже не отходила от усопшего. Цукор писал в своих мемуарах:

«Его тело… было выставлено в «Кэмпбелле фьюнерал хоум» на углу Бродвея и 66-й улицы, и публике разрешили попрощаться с покойным. Тут же собралась толпа в 30 тысяч человек, состоявшая в основном из женщин.

Когда полиция попыталась установить порядок, вспыхнул настоящий мятеж, по воспоминаниям очевидцев, самый сильный в городе. Причем началось с битья стекол. Дюжина конных полицейских несколько раз пыталась восстановить порядок… Тогда женщины намылили мостовую, чтобы лошади не могли держаться на ногах» [76].