Том 4. Часть 2. Голливуд. Конец немого кино, 1919-1929

Молодой герой фильма слывет среди близких трусом, поскольку он отказывается драться с негодяем (Эрнст Торренс), но в конце концов одерживает верх над ним в безжалостной схватке. «Трудно описать драматическую мощь, которой насыщен фильм. Ричард Бартелмес вжился в роль с удивительной силой, и его окружают достойные партнеры», — писал английский корреспондент «Ла синематографи франсэз» (7 апреля 1923 года). Однако это произведение, сделанное в лучших традициях Инса и Гриффита и, несомненно, понравившееся бы Деллюку и Муссинаку, не шло во Франции, хотя везде, в частности в СССР[126], пользовалось заслуженной популярностью. Пудовкин в книге «Техника кино» дает пример великолепной характеристики персонажа с помощью четырех планов при первом появлении бродяги-негодяя:

«1) Бродяга — дегенеративного вида парень с лицом, обросшим щетиной небритых волос, собирается войти в дом, но останавливается, обратив внимание на что-то.

2) Крупно показано лицо смотрящего бродяги.

3) Показывается то, что он видит, — это крошечный пушистый котенок, спящий на солнце.

4) Снова показан бродяга — он поднимает тяжелый камень с явным намерением уничтожить им спящего малыша, и только случайный толчок товарища, проносящего вещи в дом, мешает ему исполнить жестокое намерение.

В этом маленьком эпизоде нет ни одной поясняющей надписи, а вместе с тем он впечатляет отчетливо и ясно. Почему? Потому что правильно и удачно выбран пластический материал.

Спящий котенок, безупречное выражение полной беспечности и безвредности, и потому тяжелый камень в руках огромного человека сразу становится символом нелепой, бессмысленной жестокости. «Бродяга — злобное животное»— вот какой вывод неизбежно рождается в голове зрителя, просмотревшего сцену. Цель достигнута. Характеристика сделана, причем ее отвлеченное содержание целиком выражено при помощи удачно выбранного пластического материала» [127].

Старого бродягу играл великолепный актер Эрнст Торренс, прославившийся позже в «Крытом фургоне». Его драка с молодым Дэвидом, когда два человека пытаются завладеть револьвером, упавшим на землю, напоминала фильмы «Трайэнгл» (после этого фильма сцена стала почти обязательной в любом вестерне), а в характеристике «негодяя» чувствовалось влияние Гриффита. В ту эпоху сходные детали встречались у Штрогейма, воспитанника той же школы, и у Чаплина. Генри Кинг так излагал свое кредо в интервью, на которое ссылается Льюис Джекобс: «Если хотите сделать хороший фильм, расскажите историю. Думайте кинематографически. Фильм требует иного подхода, чем театр».

Лондонские кинолюбители приняли фильм с восхищением, как свидетельствуют посвященные Генри Кингу строки из книги Пола Роты: «По моему мнению, Генри Кинг — один из самых правдивых американских режиссеров… Его можно причислить к тем редким голливудским постановщикам, которые, когда им представляется возможность, способны делать фильмы, выдерживающие сравнение с картинами крупнейших европейских режиссеров. В «Кротком Дэвиде» он раскрывает тему, тонко используя детали и красивейшие пейзажи и тем создавая и акцентируя атмосферу фильма. Эти элементы применяются с редкой для американского кино сдержанностью чувств — рассказ совершенен и развивается с невероятной легкостью. Глубоки и психологические характеристики (особенно героя Ричарда Бартелмеса), исчезнувшие в последующих фильмах этого режиссера. Кинг взял от Гриффита все лучшее и объединил полученные знания со своим собственным пониманием кинематографа [128].

Не приравнивая этот фильм, как Рота, к таким картинам, как «Страсти Жанны д’Арк» или «Последний человек», следует оценить правдивость и силу отображения сельской жизни Америки, которую даже Гриффит часто показывал в духе Мэри Пикфорд. В некоторых отношениях «Кроткий Дэвид» близок к фильмам «Ветер» Шёстрёма или «Человек с Юга» Ренуара.

Сняв Ричарда Бартелмеса в картинах «Сынок» («Sonnу», 1922) и «Ярость» (1923, с Дороти Гиш), Генри Кинг соблазнился на съемку в Италии двух супербоевиков с Лилиан Гиш — «Белая сестра» (1923) и «Ромола» (1924). В первом рассказывалось о несчастной любви офицера и молодой монахини, которых играли Роналд Колман и Лилиан Гиш; остальные актеры были итальянцами. В «Ромоле», экранизации романа Джорджа Эллиота [129], были заняты те же главные исполнители, но, кроме них, в фильме играли Дороти Гиш и новичок Уильям Пауэлл. Действие фильма переносило нас в эпоху Ренессанса. Тщательно изготовленные костюмы, красивейшие уголки Флоренции во многом способствовали коммерческому, но не художественному успеху фильма. Если судить о картине по операторской работе, по тщательному и сложному освещению, то становится ясно, что и здесь Генри Кинг черпал вдохновение у Гриффита, правда не в его лучших фильмах, а в «Сиротках бури».