Торговый дом Домби и сын, Торговля оптом, в розницу и на экспорт (Главы XXXI-LXII)

Быть может, ослабление умственных способностей сделало ее еще более лукавой и фальшивой, чем прежде, или у нее спутались представления о том, чем она хотела быть и чем была в действительности, а быть может, она почувствовала смутное раскаяние, которое не могло ни вырваться на поверхность, ни отступить во мрак, или же в затуманенном ее мозгу все это всколыхнулось одновременно - последнее предположение, пожалуй, является наиболее вероятным, - но результаты были таковы: она сделалась необычайно взыскательной во всем, что касалось любви, благодарности и внимания к ней со стороны Эдит; восхваляла себя, как безупречную мать, и ревновала ко всем, кто посягал на привязанность Эдит. Мало того: забыв о решении не говорить о замужестве дочери, она постоянно упоминала о нем, считая это доказательством того, что она - несравненная мать. И все вместе взятое, наряду с болезненной слабостью и раздражительностью, являлось весьма язвительной иллюстрацией к ее легкомыслию и юному возрасту.

- Где миссис Домби? - спрашивала она свою горничную.

- Ее нет дома, сударыня.

- Нет дома! Она уходит из дому, чтобы ускользнуть от своей мамы, Флауэрс?

- Господь с вами, сударыня! Миссис Домби поехала на прогулку с мисс Флоренс.

- Мисс Флоренс! Кто такая мисс Флоренс? Не говорите мне ничего о мисс Флоренс. Что для нее мисс Флоренс по сравнению со мной?

Вовремя извлеченные бриллианты, бархатная персикового цвета шляпка (ибо она стала надевать шляпку в ожидании гостей задолго до того, как снова начала выезжать из дому) или какие-нибудь нарядные тряпки обычно останавливали поток слез, уже готовых хлынуть, и она пребывала в благодушном расположении духа вплоть до прихода Эдит; а тогда, бросив взгляд на гордое лицо, она снова впадала в уныние.

- Ну, знаешь ли, Эдит! - восклицала она, тряся головой.

- Что случилось, мама?

- Что случилось! Право, я не знаю, что случилось. Мир становится таким искусственным и неблагодарным, что мне начинает казаться, будто совсем нет на свете сердца или чего-нибудь в этом роде. Скорее Уитерс - родное мое дитя, чем ты! Он ухаживает за мной гораздо больше, чем дочь. Право же, мне хочется, чтобы я не была такой моложавой. Может быть, мне оказывали бы тогда больше уважения.

- Чего бы вы хотели, мама?

- О, очень многого, Эдит! - Она отвечала крайне нетерпеливо.

- Разве у вас нет того, чего бы вам хотелось? Вы сами виноваты, если это так.

- Сама виновата! - Она начинала хныкать. - Какой матерью я была для тебя, Эдит! Я не расставалась с тобой с самой твоей колыбели! А ты не только пренебрегаешь мною и питаешь ко мне не больше привязанности, чем к чужому человеку, - ты не уделяешь мне и двадцатой доли той любви, какую питаешь к Флоренс! Изволите видеть, я твоя мать, и могу ее испортить. И ты еще говоришь мне, что я сама виновата!

- Мама! Я вас ни в чем не упрекаю. Почему вы всегда возвращаетесь к этому?

- Разве не натурально, что я к этому возвращаюсь, если я - воплощенная любовь и чувствительность, а каждый твой взгляд наносит мне жестокую рану?

- Я не хочу наносить вам раны, мама. Разве вы забыли наш уговор? Оставим прошлое в покое.

- В покое! И благодарность ко мне оставим в покое, и любовь ко мне оставим в покое, и меня оставим в покое, пока я лежу здесь одна, лишенная общества и забот, тогда как ты находишь новых родственников, за которыми ухаживаешь, хотя они решительно никаких прав на тебя не имеют! Ах, боже мой, Эдит, известно ли тебе, в каком блестящем доме ты - хозяйка?

- Да. Тише!

- А этот благородный человек, Домби... знаешь ли ты, что он - твой муж, Эдит, и что у тебя есть состояние, положение, карета и мало ли что еще?

- Конечно, я это знаю, мама. Прекрасно знаю.

- А ты бы имела все это с той доброй душою... как его звали?.. с Грейнджером, если бы он не умер? Кого ты должна благодарить за все, Эдит?

- Вас, мама, вас.

- В таком случае обними меня и поцелуй. И докажи мне, Эдит, что тебе хорошо известно: не было на свете лучшей матери, чем я. И позаботься о том, чтобы я, терзаясь и мучаясь из-за твоей неблагодарности, не превратилась в настоящее чудовище, иначе меня никто не узнает, когда я снова появлюсь в обществе, - не узнает даже это ненавистное животное майор!

Но иной раз, когда Эдит подходила к ней и, склонив свою надменную голову, прижималась холодной щекой к ее щеке, мать откидывалась назад, как будто боялась ее, и начинала дрожать, и восклицала, что у нее мысли путаются. А иногда она смиренно просила ее посидеть на стуле у кровати и смотрела на нее (когда та сидела в глубокой задумчивости), и даже розовые занавески не могли прикрасить бессмысленного и страшного лица.