Тотальная война. Выход из позиционного тупика

24 октября 10 часов вечера.

Я был настолько занят, что составлявший телеграмму майор, имея в виду предстоящую поездку по железной дороге, сначала понес ее на подпись к генерал-фельдмаршалу и лишь затем ко мне. Обыкновенно все бумаги, которые подписывал фельдмаршал, сначала представлялись мне для скрепления. Приказ не отвечал ответу, который был послан Вильсону 20 октября. Я усомнился и спросил майора, действительно ли тенденция приказа отвечает взглядам правительства. Он ответил мне утвердительно. Телеграмма находилась в соответствии с указаниями, которые полковник фон Гефтен и тайный советник фон Штумм дали представителям прессы от лица министерства иностранных дел. У меня вновь зародилась надежда, и я дал свою подпись.

Впоследствии выяснилось, что утверждение, что содержание телеграммы отвечает мнению правительства, неверно. Ввиду этого полковник Гейэ задержал распространение этой телеграммы. Но из Ковно, где революционные организации уже контролировали телефонные разговоры, она дошла до сведения независимой социал-демократии, а следовательно и рейхстага. Кроме того, она по обыкновению была сообщена, без права оглашения, представителям печати. 25 октября в полдень на заседании рейхстага разразился поток негодования по адресу верховного командования. Правительство не двинуло пальцем в его защиту, хотя в этот момент верховное командование еще являлось авторитетом для мощной армии. Я был извещен об этом лишь поздно вечером 25-го числа. В противном случае я переговорил бы по этому поводу с вице-канцлером фон Пайером. Вся история, как этот приказ зародился, была затем сообщена правительству. Но тем временем извращение действительности достигло своей цели – я был отрешен.

25 октября совещание в имперском министерстве внутренних дел продолжалось 1 или 2 часа. В коридоре меня ожидали генерал фон Винтерфельд и полковник фон Гефтен. Я был глубоко взволнован и мог им только сказать: «Больше уже надеяться не на что, Германия погибла». Они также были потрясены.

В германской ноте от 27 октября говорилось о нашем согласии капитулировать.

26 октября в 8 часов утра, находясь еще в том же душевном настроении, как и накануне вечером, я написал прошение об отставке. Я исходил в нем из взгляда, что после вчерашнего разговора с вице-канцлером фон Пайером я пришел к убеждению, что правительство больше неспособно подняться на подвиг. Тем самым оно ставит его величество, отечество и армию в положение, в котором удержаться нельзя. Так как я имею репутацию человека, затягивающего войну, то, принимая во внимание позицию, которую правительство заняло по отношению к Вильсону, мой уход может явиться теперь облегчением для Германии. Ввиду этого я просил его величество меня всемилостивейше уволить.

В 9 часов утра 26-го генерал-фельдмаршал по обыкновению пришел ко мне. Я отложил в сторону свое прошение, так как решил доложить о нем фельдмаршалу лишь после того, как оно будет доставлено его величеству. Генерал-фельдмаршал был свободен в своих решениях, и я не хотел оказывать на него какого-либо влияния. Но он увидел бумагу, и она привлекла его внимание. Он просил меня не отправлять прошения; я должен остаться и не имею права покидать императора и армию. После продолжительной внутренней борьбы я согласился. Я пришел к убеждению, что должен оставаться на своем посту, и предложил генерал-фельдмаршалу сделать попытку еще раз переговорить с принцем Максом. Последний нас не принял; он все еще был болен. Пока я ждал приема, полковник фон Гефтен доложил мне, что правительство добилось у его величества моей отставки и что внешним поводом к этому был выставлен вышеуказанный приказ по армии. Император в ближайшее время должен был вызвать меня в замок Бельвю. Меня уже ничего больше не удивляло; сомнений о моей участи у меня не оставалось. Еще не успел закончиться разговор с полковником Гефтеном, как мы в неурочное время были неожиданно вызваны к его величеству.

По дороге от здания генерального штаба до замка Бельвю я сказал генерал-фельдмаршалу о только что полученных мною сведениях. Впоследствии я узнал, что принц Макс заявил императору, что если я останусь, то кабинет подаст в отставку.

Император по сравнению с предыдущим днем совершенно изменил тон и высказал, обращаясь исключительно ко мне, свое несогласие с приказом по армии от вечера 24 октября. Мне пришлось пережить самые горькие минуты моей жизни. Я почтительно доложил его величеству о создавшемся у меня болезненном впечатлении, что я не располагаю больше доверием его величества, ввиду чего я всеподданнейше прошу меня уволить. Император выразил свое согласие.

Я уехал оттуда один. Императора я больше не видел. Возвратившись в здание генерального штаба, я с глубокой скорбью сказал моим сотрудникам, в том числе и полковнику фон Гефтену, что через две недели у нас больше не будет императора. Им это тоже представлялось ясным, 9 ноября Германия и Пруссия стали республиками.