Традиция, трансгрессия, компромисс

Смех, который обычно сопровождает исполнение частушек, представляет собой реакцию на открытое высказывание исполнителем того, что обычно замалчивается. Частушка позволяет обществу стать на мгновение открытым – в бергсоновском смысле этого определения [Бергсон 1992], а смех – психологическая реакция на эту социальную трансформацию. Общество открывается, упраздняя иерархию и запреты на определенные темы, и это порождает общее веселье. Следуя определению, которое Бахтин дал этому явлению в средневековой культуре, мы можем назвать такой смех карнавальным. У карнавального смеха, по утверждению Бахтина, есть три основных свойства. Во-первых, он не может быть индивидуальным, он может возникать только в группе, в ситуации праздника. Во-вторых, каждый и смеется сам, и дает повод для смеха другим, усиливая смеховую относительность мира. В-третьих, этот смех имеет амбивалентную природу: он одновременно веселый, ликующий – и насмешливый, высмеивающий, он одновременно утверждает и отрицает, возрождает и убивает [Бахтин 1965: 11 – 12]. Описываемое нами исполнение частушки соответствует всем этим критериям, но в некоторых случаях, когда частушка исполняется «на отпев», в отместку, мы скорее имеем дело с насмешливой природой смеха – ближе к тому, что Бахтин называл отрицающим сатирическим смехом [Там же]. Даже в таких случаях частушку можно отнести к карнавальным формам, поскольку она существует в пределах метафорического пространства, в котором смех (в том числе и язвительный) входит в правила игры.

Бахтин уделял особое внимание одному из аспектов карнавального смеха: его связи с тем, что он называл «гротескным образом тела». В народном смехе «тело не замкнуто, не завершено, не готово, перерастает себя самого и выходит за свои пределы». Карнавальный смех выделяет те части тела, «где мир входит в тело или выпирает из него, либо оно само выпирает в мир», – то есть репродуктивные органы и органы, с помощью которых человек употребляет пищу или избавляется от продуктов пищеварения [Там же: 16]. Тот же интерес мы наблюдаем в частушках, которые пользуются популярностью у наших собеседниц. За чаем или застольем пожилые или средних лет деревенские женщины часто потчевали нас подобными «частушками с картинками», «матерными» или «матюжными», то есть частушками, которые содержали матерную речь. Частушки, которые мы приводим, были записаны в ситуации поочередного исполнения от Евдокии Тимофеевны Х., 1932 года рождения, Зои Венедиктовны К., 1932 года рождения, и Нины Васильевны С., 1933 года рождения, в деревне Пигилинка Вологодской области (23 октября 2004 г.).

А я работала в колхозе,Заработала пятак —Пятаком закрою жопу,А пизда осталась так[89].Белокурая беляночкаВалялась в борозде,Я дала бы тебе, милушка,Да чирий на пизде.В Америку, в АмерикуНе ходят поезда,В аккурат четыре пудаУ сударушки пизда[90].Ты играешь, ты и пой,Да ты откуда, хуй такой?Из соседнего селаШуренька за хуй привела.Из-за леса выезжаетКонная милиция.Задирайте, девки, юбки:Будет репетиция.

Многие из подобных частушек построены на поэтике абсурда. Третья частушка определенно принадлежит к этой категории: нет смысла в измерении женского репродуктивного органа в единицах веса. Юмор в частушке возникает благодаря неожиданному контрасту между первыми и последними строками. Очевидно, текст должен быть бессмысленным, фривольным, в нем содержится упоминание репродуктивного органа в контексте, в котором эта часть тела обычно не упоминается, и таким образом частушка провоцирует смех слушателей. Как пишет Эмиль Дрейцер, «чем причудливее связанное с сексом высказывание, тем меньше вероятность, что его воспримут всерьез» [Draitser 1999: 264]. Бахтин называл подобные высказывания «карнавализацией речи» и подчеркивал особый дух свободы, определенный речью, свободной от логики [Бахтин 1965].